В зал, как буря, ворвался Виктор. За ним — отряд стражников. Он замер на пороге, и его ледяной взгляд на секунду выхватил картину целиком: нас, стоящих немыслимо близко друг к другу; руку Арриона, всё ещё задержавшуюся у моего лица; его палец, едва касающийся моей щеки. На скуле Виктора дёрнулся тот самый нервный мускул — едва уловимый признак с трудом сдерживаемого волнения.
— Ваше Величество! — его голос, обычно отточенный до блеска, на миг сорвался, прозвучав резче и громче, чем следовало. Он опомнился, выдавив: — Мне доложили о всплеске энергии... Я...
Он не закончил фразу. Аррион медленно, будто преодолевая невидимую тяжесть, опустил руку. Не отшвырнул мою — просто разжал пальцы, позволив прикосновению растаять, оставив на коже лишь призрачный след. Движение было нарочито неторопливым, почти демонстративным. И Виктор это заметил.
Когда Аррион заговорил, от недавней хриплой, сдавленной тревоги не осталось и следа. В голосе звучала лишь ровная, бесстрастная сталь.
— Ты опоздал, командор, — произнёс он. — Как и твои люди на постах. Нападение произошло в самом сердце дворца, во время аудиенции. Паж из свиты послов. Под ментальным контролем.
Виктор побледнел, но не дрогнул.
— Это невозможно...., — вырвалось у него, — Паж? Но… досмотр, проверка, сканирование… Этого не может быть!
— Может, — резко перебил Аррион, — Значит, твоя система несовершенна. Или кто-то нашёл в ней брешь.
Лишь теперь, подавив первый шок, Виктор перешёл на сухой, отчётливый тон. Лицо его стало каменным, лишённым малейших эмоций.
— При нём не обнаружено ни артефактов, ни отравленных игл, ни тайников в одежде. Психический скан, проведённый на въезде, показал минимальный уровень магической сопротивляемости, но в пределах нормы для некровного дворянина. Никаких явных признаков внешнего контроля зафиксировано не было. Он числился на службе у лорда Фариана полгода, рекомендации проверены. Со стороны — идеально чист.
Слова Виктора повисли в воздухе. «Идеально чист». Именно это и внушало настоящий ужас: безупречность, за которой могла скрываться любая тьма.
— Значит, контроль был наложен уже внутри дворца, — тихо, но чётко сказала я, не глядя на Виктора, пытаясь вбить клин логики в нарастающую тишину. Мысль была очевидной, кричащей. Ловушка захлопнулась здесь, в этих стенах.
Мой голос, едва прозвучав, наткнулся на непробиваемый барьер. Аррион полностью сосредоточился на Викторе, словно никого другого в комнате просто не существовало.
— Идеально чист, — повторил он, и его голос набрал силу, оставаясь при этом чудовищно ровным, выверенным, как удар гильотины перед падением.
И мир не выдержал.
Воздух не похолодел. Он схватился. Резкий, сухой, не зимний, а какой-то пустой, космический холод впился в лёгкие, заставив меня судорожно, по-собачьи, вздохнуть. На парчовых занавесях, этих символах немыслимого богатства, с треском, похожим на ломающиеся кости, вздулся и пополз густой, пушистый иней. Он не украшал — он пожирал. Пурпур и золото ткани угасали под белой, мертвенной пеленой.
Я попыталась снова, уже не вполголоса, а громко, перекрывая нарастающий гул в ушах:
— Аррион! Это значит, угроза здесь! Она среди...
Но мой голос был поглощён, стёрт, уничтожен низким, всепроникающим гулом, будто гигантская ледяная глыба сдвинулась с места где-то в фундаменте мира. На огромном витражном окне за его спиной паутина изморози сплелась в сплошной, непроницаемый щит. Цветные стёкла, зажатые льдом, жалобно запищали, готовые лопнуть. Свет в зале стал призрачным, синеватым, как в глубине расколотого айсберга. И в этом свете лицо Арриона было нечеловечески прекрасно и ужасно — лицо бога, разгневанного до состояния стихии.
— Идеально чистый мальчик пронёс в самое сердце моей власти оружие, которое не увидели твои маги, не почуяли твои стражи и не остановили твои протоколы.
Он сделал шаг вперёд. Не к Виктору. Просто шаг. Под его сапогом с хрустом расцвёл и тут же замерз сложный, чёткий узор — морозный цветок смерти.
— Он стоял здесь, в трёх шагах от меня. И если бы не она..., — Аррион резко, почти грубо, кивнул в мою сторону, даже не глядя, — ....Твои люди выскребали бы со стен то, что осталось от твоего «идеально чистого» пажа, а лекаря собирали бы мои кишки.
Я стояла, ощущая, как ледяной холод пробирается сквозь тонкую ткань его рубашки, облекающей моё тело. Пальцы на окровавленной руке постепенно немели, словно отступая от реальности. Холод не просто сковывал боль — он превращал её в тупое, давящее онемение, заполняющее всё существо.
— Ты допустил это, командор! Ты!
Виктор стоял, не двигаясь. На его лакированном наплечнике выступили и застыли бусинки льда. По его шее, выше тугого воротника, поползла алая краска унижения.
— Твоя система дала сбой. Твоя бдительность уснула. И твой император должен был благодарить за свою жизнь не верную гвардию, а попавшую из ниоткуда дикарку в чужом платье!
Один из стражников, тот, что стоял позади Виктора, с глухим стуком опустился на одно колено, не в силах выпрямиться под этой невидимой, сокрушающей тяжестью.
— Ты понимаешь, как это выглядит? Ты чувствуешь этот позор?
Последнее слово прозвучало как приговор. Виктор выдержал паузу, его собственная воля боролась с магическим давлением. Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему.
— Я устраняюсь от должности до завершения расследования, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, изо рта его вырвалось облачко пара.
— Твоё устранение мне сейчас не нужно, — отрезал Аррион, и его глаза стали как две промерзшие бездны. — Мне нужны головы. Расследуй. Исправь. И чтобы к завтрашнему утру у меня на столе лежало не оправдание, а имя.
Он сделал ещё один шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Аррион посмотрел на Виктора сверху вниз, и его следующий приказ прозвучал тихо, почти интимно, но от этого стал только страшнее:
— Или с рассветом отправишься в ту самую пограничную заставу, откуда начинал. Без свиты. Без титула. А твоё место, твой пост и твои обязанности до конца расследования будет выполнять она. Как временный командор гвардии. Понял?
Это был последний, сокрушительный удар. Виктор стоял, не двигаясь. Но по его шее, выше тугого воротника мундира, поползла алая краска. Не смущения — унижения. Горячего, прожигающего горло. Его челюсть была сжата так, что казалось, зубы вот-вот треснут. Он, Виктор Талвер, командор императорской гвардии, человек, выстроивший безопасность дворца с нуля, стоял и слушал, как его разносят в пух и прах. И не перед закрытым советом, а перед ней. Перед этой… тварью, которая сейчас наблюдала за его падением, прижимая к животу свою окровавленную ладонь.
Его взгляд, ледяной и острый, на секунду впился в меня. В нём полыхнула чистая, немедленная ненависть. Я была свидетелем его краха. И за это он меня возненавидел по-настоящему. Он кивнул, коротко, резко, словно голова была выточена из того же льда, что и всё вокруг.
— Понял, Ваше Величество.
