Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур

Я задохнулся от боли и силы одновременно. Резерв, который я берег неделями, который таял от каждой крошечной траты, наполнился до краев. Магия хлынула в тело, укрепляя, восстанавливая, делая меня сильнее в несколько раз.

Я стоял на коленях посреди зала и сжимал пустую чашу, чувствуя, как по щекам текут слезы. Не от боли. От облегчения. От того, что я жив. Что я прошел. Что я преодолел, быть может, еще одну ступень мастерства.

Поднялся на ноги. В темноте я видел теперь ясно, как днем. Каждая трещина в камне, каждый иероглиф на стенах, каждая пылинка в воздухе – всё было видно. Я слышал дыхание гробницы, как свое собственное. Я чувствовал пульс древней магии, которая текла в стенах.

И пошел дальше под громкое ворчание желудка и почему то сильную тошноту. Просроченные продукты они такие… коварные.

Потому что теперь я знал – там, впереди, есть что‑то, ради чего стоило идти. Что‑то, что ждало меня все это время. Что‑то, что звало. Что‑то, что не смогли найти потомки древних фараонов. И это что‑то будет моим.

Я шел по коридорам, и статуи по сторонам провожали меня взглядами каменных глаз. Ловушки молчали, пропуская хозяина. Твари прятались в щелях, чувствуя во мне хищника крупнее и опаснее себя.

Я шел, и темнота расступалась передо мной.

Впереди забрезжил свет.

Свет впереди оказался не выходом.

Я‑то уже размечтался, дурак. Думал, сейчас выйду к подножию какой‑нибудь пирамиды, вдохну нормального воздуха, увижу солнце, звезды, луну – да хоть песчаную бурю, мне без разницы. Но нет. Гробница так просто не отпускает.

Свет был зеленоватым, мерцающим, и исходил от огромного скопления светящегося мха на стенах огромного зала. Мох покрывал колонны, свисал с потолка гирляндами, стелился по полу. Красиво, черт возьми. Как в фантастическом фильме про инопланетные джунгли.

Я постоял на пороге, прислушиваясь. Тишина. Только легкое потрескивание мха – он будто дышал, переливался искрами.

– Ну что, Вовчик, – сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно. Я давно не разговаривал. – Очередной зал ожидания. Как думаешь, здесь сеть ловит?

Мох не ответил. Я шагнул внутрь.

Зал был огромным. Колонны уходили в темноту, и свет мха терялся где‑то на полпути к потолку. Между колоннами стояли статуи – не такие, как раньше, а поменьше, в человеческий рост, высеченные из черного камня с блестящими вкраплениями. Они изображали странных существ – с головами животных и телами людей, с крыльями, с несколькими руками.

Я шел между ними и чувствовал, как эфир в груди пульсирует ровно, спокойно. Магии вокруг было много – она сочилась из стен, из мха, даже из статуй. Но гробница больше не жрала её так жадно. Или я просто перестал замечать.

В центре зала обнаружился бассейн. Вода в нем была черной, как смоль, и абсолютно неподвижной. Я подошел ближе, наклонился, вглядываясь в свое отражение.

Из воды на меня смотрел кто‑то чужой.

Я отшатнулся, схватившись за меч. Потом присмотрелся и понял – это я. Просто заросший, грязный, с дикими глазами и впалыми щеками. Одежда висела лохмотьями, на лбу запеклась кровь от какой‑то царапины, которой я даже не заметил.

– Красавчик, – хрипло хохотнул я. – Прямо модель с обложки журнала «Жизнь в гробнице». Тираж – один экземпляр, читатель – я же. Эксклюзивное издание, мать его.

Я умылся. Вода оказалась холодной, обжигающей, и после нее кожа горела, но зато смылась вековая пыль. Я напился, чувствуя, как вода растекается внутри, вымывая голод. Есть все равно хотелось, но крыс в зале не было – мох их отпугивал, наверное.

Потом сидел на краю бассейна и смотрел на статуи. Они стояли неподвижно, но я кожей чувствовал – они смотрят в ответ. Не агрессивно, скорее с любопытством. Как на редкого зверя, который забрел не в ту степь.

– Ну, и чего уставились? – спросил я. – Живых не видели?

Одна статуя – с головой шакала – будто бы моргнула. Я напрягся, но нет, показалось. Камень есть камень.

Я решил не искушать судьбу и двинулся дальше, к противоположному выходу. Но, прежде чем уйти, заметил кое‑что интересное: на постаментах у статуй лежали вещи. Амулеты, браслеты, кинжалы. Настоящее золото, настоящие камни. И от всего пахло магией.

Я прошел вдоль ряда, разглядывая добро. Брать не хотелось – слишком похоже на приманку. Но один амулет привлек внимание: простой медный кругляш на кожаном шнурке, без всяких украшений. Он не блестел, не переливался, но эфир в нем пульсировал ровно, спокойно, будто приглашая.

– Ладно, – я протянул руку и снял амулет с шеи статуи. – Будешь моим талисманом. Если проклянешь – я обижусь.

Статуя не возражала. Я надел амулет на шею, и сразу почувствовал тепло в груди – он будто подключился к моему резерву, стал его частью. Накопитель, что ли? Полезная штука. Не зря взял.

Выход из зала вел в узкий коридор, который сразу пошел вниз. Лестница была старой, ступени стерты тысячами ног, которые прошли здесь до меня. Или не ног – лап, когтей, чего угодно.

Я спускался осторожно, держась рукой за стену. Свет мха остался позади, и я снова включил свой режим «летучая мышь» – видел в темноте достаточно, чтобы не навернуться, но деталей не различал.

Лестница кончилась, и я вышел на площадку перед развилкой. Три коридора – прямо, налево, направо. Все одинаковые – черные провалы, из которых тянуло холодом.

Я постоял, прислушиваясь. Справа капала вода. Слева – тишина, но какая‑то подозрительная, сдавленная. Прямо – ветерок, легкий, едва уловимый.

– О, великие боги Египта, – я воздел руки к потолку. – Пошлите мне знак. Ну, или хотя бы монетку подкиньте.

Боги молчали. Так, как там обычно в сказах говорится… Налево пойдешь – жизнь потеряешь. Нафиг! Туда точно не пойду. Направо – вроде коня. А коня у меня нет, значит, тоже могу сдохнуть. Ну, или ног лишиться – типа, они же символ движения, то есть, коня? А вот насчет прямо ничего в сказках не говорилось, потому как богатыри, как настоящие мужики, всегда топали налево.

Я вздохнул, осознавая всю нелегкость выбора, и пошел прямо. На ветерок.

Коридор оказался длинным, с ответвлениями, тупиками и неожиданными поворотами. Я петлял, запоминая путь, и через полчаса понял, что попал в лабиринт. Настоящий, классический лабиринт, где стены сложены из грубого камня, а потолок такой низкий, что приходится пригибаться.

– Прекрасно, – пробормотал я. – Просто прекрасно. Минотавр, выходи, поговорим. А лучше минотавриха – и баба в доме, и скотина в хозяйстве.

Минотавр не вышел. Зато из‑за поворота вылетела здоровенная крыса – не такая, каких я ел десятками, а размером с собаку, лысая, с горящими красными глазами. Она прыгнула на меня, целя в горло.

Я даже не дернулся. Тело сработало само – шаг в сторону, удар мечом плашмя по морде.

Крыса отлетела к стене, взвизгнула, вскочила и снова бросилась. Я встретил её кинжалом – коротким, точным движением вскрыл брюхо.

Тварь рухнула у моих ног, дергаясь в предсмертных судорогах. Я смотрел на нее и думал: есть или не есть? Мясо, вроде, свежее, но выглядит мерзко. С другой стороны, и я тут не в ресторане.

Я присел, отрезал кусок от задней лапы, понюхал. Пахнет крысой, но терпимо. Эфира на поджарку пожалел – съел сырым. Жевал, морщился, но жевал. Мясо оказалось жестким, жилистым, но голод отступал.

– Диетическое, наверное, – сказал я крысе. – Запомни, всякий ЗОЖ – это пиздеж. И до добра не доводит, точно тебе говорю.

Крыса не ответила – она уже была в своем крысином раю. Я отрезал еще кусок, завернул в тряпку, сунул за пазуху – про запас. И пошел дальше.

Лабиринт тянулся бесконечно. Я оставлял метки на стенах – царапал кинжалом стрелки, чтобы не ходить по кругу. Несколько раз упирался в тупики, возвращался, пробовал другие ходы. Один раз наступил в яму с водой – хорошо, что мелкую, по щиколотку. Вода была ледяной, и я выскочил, матерясь сквозь зубы.

В яме что‑то шевельнулось. Я отпрыгнул еще дальше и увидел, как из воды поднимается нечто – скользкое, длинное, с кучей щупалец. Оно тянулось ко мне, и я побежал, не разбирая дороги. За спиной хлюпало, шлепало по камню, но тварь отстала – видимо, не могла далеко уползать от воды.