Псарыня-боярыня и Серый полуволк (СИ) - Нагорная Екатерина

Хорошо, что у меня был Серый. Полуволк, конечно, балбес, ляпнуть чего-нибудь может, но добрый, и помолчать с ним хорошо.

Почему я так расстроилась из-за Алёнушки, сразу ведь знала, что предстоящий брак — фикция? Может потому, что сегодняшнее действо выглядело таким настоящим? Может, потому, что во взгляде Пересвета я увидела не только благородное желание спасти девицу и отомстить обидчику, но и что-то большее? Что-то, похожее на искреннее чувство?

Полуволк снова вздыхал, косился и, наконец, сказал:

— А когда мне можно обратно на псарню? Чего-то я залежался здесь, бока ноют. Раны-то всё...

Я посмотрела на него, прочесала пальцами шерсть в повреждённых местах — повязки я уже не накладывала, пригрозила, что если будет чесаться и разлизывать, сверну ему из коровьей шкуры воротник. И правда — зажило, как на полусобаке и даже быстрее. Посмотрела и разревелась:

— Что же ты раньше не попросился, Серый? Могли бы с тобой уже далеко быть, не пришлось бы нелюбимой под венец идти.

***

Разбудили меня рано. Вытряхнули из постели те же подружки, с девичника. Покрутились, пощебетали, остались недовольны моей каморкой — темно и тесно. Подхватили под руки, потащили в светлицу. На резную скамейку усадили, умывали, тормошили, то шутки шутили, то щекотали. А потом погрустнели враз.

Полилась песня печальная, тоскливая. Слёзы по щекам побежали. Сердце сжалось. Будто не к свадьбе готовили, а хоронить собирались. Хотя, помнится, что-то такое я читала. Мол, свадьба — это переход в новую жизнь. Нарядили в рубашку белую тончайшего полотна. Расплетали косу, в две переплели с лентами красными, с нитями золотыми. Принесли сарафан красный, расшитый золотом и каменьями цветными, такой красивый и такой тяжёлый. Чулочки шерстяные, белые. Покрывало на голову тончайшее, будто пелена снежная, очельем с кольцами закрепили. Зря я об украшениях волновалась. Бусы, браслеты, серьги (мои собственный гвоздики в шкатулку бросили небрежно) — как я всё это на себе понесу! Шубу соболиную, расшитую на плечи набросили.

Принесли зеркало. Глянула я в него и себя не узнала. Ох, мамочки... Ох, божечки... Думала, я ёлка новогодняя, а нет — такая красавица, что самой не верится. Кто-то фыркнул тихо, небось змеища безрукая. Но Ная, та добрая женщина, что от неё меня спасла — в одежде я её быстрее узнала, — она одна из нянюшек Дановых — окоротила её взглядом.

Песня за песней льются, тише становятся. Уже и не грустные, без слезы, торжественные. Песни принятия, я бы сказала.

Привели меня в горницу, а обувь забыли. Я хотела им сказать, но Ная головой покачала, молчи, мол, всё хорошо. Там уже дядюшка названный, нарядный такой, гордый. Мне смешно стало, едва удержалась, чтобы не расхохотаться.

Подружки убежали, со мной только Ная осталась. Тем временем снаружи шумно стало — жених с дружками пришёл. Эти всё с шутками, с прибаутками. Да и с нашей стороны куда только печаль девалась. Парни слово — девки десять, обсмеяли несчастных. Парни невесту отдать требуют, девицы смеются — без выкупа не отдают, в горницу не пускают. Мол, это Колояр вено получил, а подружки ни с чем. Откупились дружки сладостями да лентами, украшениями и монетками серебряными. Вошли всей честной компанией. Парни поодаль, подружки вокруг меня стали.

Пересвет с поклоном к Колояру подошёл, протянул на подносе сапожки красные. Ага, вот где обувь моя. Только дядюшка подарочек не принял, рукой махнул, расступились подруженьки, дорогу ко мне открыли. Глянул на меня боярин и оторопел. Как зачарованный, глаз не сводя, подошёл, поднос на стол поставил. А я не знаю, что дальше делать. Стою и молчу.

— Надевай сапожки-то, — шепчет мне Ная.

Хотела я тут про Золушку на русско-народный манер пошутить: мол, есть принц, есть обувь — давайте упростим задачу невесте. Это у меня на стресс реакция такая дурацкая. Не стала, образумилась. Не поняли бы.

Как я обувалась, рассказывать не буду. Но было ужасно неудобно.

Как влитые сели сапожки. Эх, Золушка от зависти бы удавилась, если бы могла сравнить! Куда её хрустальным салатникам до моих сафьяновых сапожек. Подошёл Колояр, взял мою руку и в руку Пересвету вложил. И опять пошла потеха. Шутки, песни, перебранка между сторонами. Колояр поднялся, за руку меня взял и пошли мы всей честной компанией куда-то. Я уже и не пыталась ничего понять, у меня Ная как навигатор работала. Она говорит — я делаю. А сама взгляда с Пересвета не свожу, а он с меня. Будто и нет вокруг нас ни дружек, ни подруг, вообще никого. Голова кружится, сердце грохочет. Только и есть один якорь, который держит меня в реальности — синий-синий взгляд и два замерших соболя над ним.

К реке отправились. Река тут есть, оказывается. Вот надо сделать себе пометку и, когда все мероприятия закончатся, взять Серого и хорошенько изучить местность вокруг. Я только одной дорогой хожу по привычке и всё. А мне тут хозяйкой быть. Один персонаж из сериала в том, родном, мире советовал знать и любить свой город. Вот изучу и буду, чтобы не позориться.

К берегу полотнище расстелено, до самого алтаря, что ли, и этот... не священник... А! Волхв. Или колдун? Ладно, не важно. И дерево молодое, красными лентами наряженное.

Встали у алтаря. Волхв окурил нас травами, обережными, наверное. Кто-то поднёс каравай, блюдо с яблоками наливными — уж так они пахли, что даже запах травяного дыма перебивали — кувшинчик с мёдом. Всё на алтарь пошло. Волхв не то запел, не то заговорил, обращаясь к богам. Может мне показалось, но дерево вдруг словно вздрогнуло, ветками качнуло. И я услышала шёпот:

— Проси Ладу о заступничестве.

Так меня всеми этими ритуалами и ситуацией в целом проняло, что я даже не задумалась, чей голос это был. Да и был ли... Только мысли в голове сами в мольбу выстроились:

— Защити, Лада светлая, дай своё благословение!

Я почувствовала Пересвета ближе, чем раньше, словно он придвинулся, угадав моё настроение. А оно скакало так, что самой страшно. С другой стороны — ну, меня можно понять.

Ная поднесла волхву полотенце расшитое и он нам руки накрепко связал, так, что локоть к локтю, не разойтись. Тёплые пальца боярина сжали мои ледяные. Я благодарно посмотрела на него, и в этот момент раздался всеобщий, благоговейный вздох: дерево расцвело.

Это было так прекрасно! Это было так волшебно! А самое главное, давало надежду и обещание, что всё будет хорошо.

Были и кольца, и клятвы, ещё всякое знакомое по свадьбам подруг и новое для меня. Но чудесный миг цветения остался для меня самым важным моментом этой странной свадьбы.

***

Не знаю, как я до вечера дожила.

Голодная: кроме кусочка каравая свадебного ничего и не съела за день — нельзя, оказывается. Уставшая. На обратном пути на нас налетели уже знакомые оборотни — вроде как Пересвета утащить на волю-вольную хотели. Отбиваться от таких со связанной рукой то ещё удовольствие, а потасовка там была — будь здоров. Руки в тереме развязали, но это же был не конец! Потом на пиру какой-то смазливый ряженный прицепился, мол, он и красивее, и лучше, и в царстве змеином жизнь у меня слаще будет. Достал, слов нет. У Пересвета то ли желваки играют, то ли он смех сдерживает.

И вот гости пьют, едят, веселятся, то молодых славят, то «Горько!» кричат. А жених с невестой только скромность изображают, целуются сдержанно и спортом занимаются — сели-встали, сели-встали. И всё это на пустой желудок — есть, почему-то, нельзя! Вот уж где волчья свадьба — молодожёны голодные, как волки.

Когда мы, наконец, остались одни (а сколько там ещё всяких затей было — словами не передать!), у меня было одно желание — прямо вот так, в полном облачении завалиться на кровать и спать дня три.

Ага. Щаззз! Здесь даже просто разуться нельзя — и тут обычай имеется.

Ладно... Это было... приятно. Когда сильные мужские руки снимают с твоих гудящих ног сапожки и чулочки - есть в этом что-то такое... интимное. В общем, я смутилась не на шутку. Даже когда Пересвет позже помогал мне освободиться от сарафана, я не чувствовала себя такой уязвимой и... обнажённой, что ли.