Ты попала, ведьма! (СИ) - Мамаева Надежда

Я, глядя на это, начала медленно звереть. А уж когда инквизитор не просто пошел. Побежал ко мне по рыхлому снегу — и вовсе одемонела.

— Стоять! Куда⁈ — рявкнула я и сама припустила навстречу одному не только раненому, но и отбитому паладину. На всю голову отбитому. Ну кто в таком состоянии с постели встает?

Упрямый инквизитор и слушать не желал. Пока не добрался до меня, не сгреб в объятья — не остановился.

— Наконец-то я тебя догнал, — выдохнул он, зарываясь в мои растрепанные от бега рыжие волосы.

И так Кьёрн это произнес, что даже ругаться на него расхотелось: столько облегчения было в мужском голосе, столько затаенной надежды и тревоги.

— Да я вроде никуда не убегала… — выдохнула в черный, с изображением золотого дракона доспех (кстати, новенький, без раскуроченного нагрудника) паладина.

— Угу. Только почему-то, когда я спросил у слуги, принесшего мне завтрак, где ты, он сказал, что ушла в лес. А зачем — никто не знал… И когда вернешься — тоже.

Тут-то я вспомнила, что в запале злости на Матильду просто пошла к сараю, взяла там лыжи, лопату и отправилась на брусничный промысел, и вправду никому ничего не сказав.

— А все потому, что вы, больные, саботажники! — памятуя, что самая лучшая защита — нападение (а в моем случае — обвинение), отозвалась я.

— Кто это — мы? — нахмурился Кьёрн.

— Ты и твои слуги! И вообще, нечего ведьме зубы заговаривать! — выпалила я и набрала воздуха в грудь для продолжения обвинительной речи, но один ушлый паладин успел меня опередить:

— Хейзел, по заговорам лучшие специалисты — ведьмы.

— А еще революционеры-рецидивисты, — не осталась я в долгу. — А я вижу налицо рецидив постельного режима.

— Если бы я не полетел за тобой в погоню, я бы не смог жить.

— Угу, а сейчас у тебя есть шикарные шансы, чтобы умереть, если рана откроется… Ты мою работу совсем не ценишь.

— Моя ведьма, я ценю тебя всю, целиком. И найду, где бы ты от меня ни скрылась…

— Во-о-от! — хмыкнула я, отрываясь от мужской груди, чтобы заглянуть в лицо Кьёрна. — Это уже слова настоящего инквизитора!

— Если только в этом дело, я обещаю, что уйду из братства. Сегодня же…

— Ну уж нет! Каждой ведьме, особенно попавшей в беду, нужен свой человек в инквизиции! — фыркнула я.

— А я твой человек? — вроде бы в шутку спросил Кьёрн, только взгляд у него был при этом такой… словно от ответа зависела его судьба.

В первый миг захотелось отшутиться, что, дескать, не знаю насчет человека, а пациент точно мой, и… Не смогла! Потому что в груди что-то ёкнуло, и мои губы ответили совершенно иное.

Без слов. Лишь касанием. Легким, нежным, со вкусом лесного ореха и жгучего перца.

Мы целовались. Целовались, целовались…

Касались друг друга губами, дыханием, ладонями. Отчаянно-нежно. До обнаженных душ откровенно.

Мои пальцы зарылись в темную шевелюру Кьёрна. И от ощущения жестких волос, касавшихся моих ладоней, я млела. А еще от того, что просто позволила себе быть в этом моменте… Быть счастливой… Быть с тем, кого люблю… И от этого тело наполнялось невероятной легкостью, а сознание — уверенностью: все, что происходит сейчас — единственно правильно.

А муки выбора: бежать или остаться — сменил чистый, неразбавленный ни единым сомнением восторг.

Я глотала его вместе с поцелуями Кьёрна, которые из невинно-нежных становились все более глубокими, откровенными, крышесносными…

— Хейзел…

Всего лишь одно слово, которое паладин выдохнул рвано. Но от этих звуков в глубине тела, в самой женской моей сути родилась дрожь предвкушения. Она разлилась по животу, ударила в позвоночник и прошила тот от поясницы до затылка.

Руки сами собой еще сильнее обхватили мужскую шею, словно это не я «сбегала» из замка, а наоборот. А теперь поймала. И все! Ведьма никуда своего инквизитора не отпустит.

— Это значит «да»? — меж тем уточнил паладин.

Я, хитро глянув на Кьёрна, который, похоже, забыл вообще, зачем ему нужен воздух, лукаво улыбнулась. Ну вот, вроде умный мужик же! И с логикой проблем нет. А об очевидном спрашивает.

— Ведьмы не признаются в любви. Даже в ответ! — фыркнула я и добавила: — Особенно когда и вправду любят! Но, если произнесешь мое имя еще раз так же, я могу и передумать…

И посмотрела в черноту глаз паладина, которая сейчас почти закрыла собой зелень. И на себя в этой обволакивающей горячей тьме.

Кьёрн намек понял и… принялся убеждать. Чувственно так. До дрожи в коленях. До состояния, когда даже имени своего не вспомнишь. До тягучей неги, сводившей нас обоих с ума. Когда тело вжимается в тело, когда мужские горячие губы скользят по шее, прикусывая горячую кожу, проводят языком снизу вверх и снова терзают губы.

А руки Кьёрна меж тем жили своей жизнью, обнимая, стискивая, лаская… Так, что захотелось всего прямо здесь. Прямо сейчас. И плевать на все!

Словно прочитав мои мысли, паладин на миг отстранился и, глядя на меня совершенно невозможным, сводящим с ума взглядом, выдохнул:

— Если мы сейчас не остановимся, Хейзел Кроу, то потом меня даже смерть не остановит…

«И завтра я перестану быть Кроу, даже если буду орать во все горло „нет“ у алтаря», — поняла я по тону паладина.

— Ты ранен, — попыталась я переложить всю ответственность на мужские плечи. А что? Вон они какие широкие! На них она будет очень удобно лежать.

Вот!

Так что пусть Кьёрн сам и находит силы, чтобы остановиться. А я девушка слабая…

— Знаешь, кажется, теперь я абсолютно, совершенно и окончательно здоров, — меж тем нагло заявил паладин, не желая страдать в одиночку.

Нет, этот паладин невозможен! Совершенно! И как нам с ним остановиться? Может, для начала стоило хотя бы отстраниться… На шаг. Два. Три…

Только едва я сделала их, как Кьёрн тут же сократил расстояние, сделав три таких же навстречу.

Не-е-ет. Так не пойдет. Одним отступлением, похоже, не ограничиться. Нужна полноценная атака. И раз уж один паладин заявил, что он почти здоров…

Рука сама собой зачерпнула пригоршню белого холодного пуха, сжала его в ладони и… Как же я давно не играла в снежки! Особенно когда ты сама бросаешь, а тебе в ответ — нет.

Правда, ровно до того момента, как Кьёрн, уходя от атаки, не развернулся, и мой снаряд не чиркнул его по уху.

— Ну все. Ты попала, ведьма! — коварно выдохнул инквизитор и попытался меня подстрелить в ответ.

«Не просто попала, паладин. Я в тебя вляпалась по полной! Это же надо было влюбиться в инквизитора!» — про себя подумала я. Но признаться вслух! Ну уж нет! Ведьма во мне считала, что инквизитор должен страдать, даже если он любимый. Ибо это настолько канон, что уже почти закон.

Так что пусть немного помучается, дожидаясь от меня ответного признания. А пока я решила, что стоит уйти и от ответа, и от обстрела. И рванула прочь.

По высокому снегу правда вышло не очень, но почему бы не сжульничать?

И я свистнула метелку.

Но та, поганка, не торопилась. А вот один инквизитор был куда проворнее и… Я оказалась сначала вся в снегу. А потом — в поцелуях. Но на этот раз за нравственность и профилактику обморожений ратовал Льдистокрыл, до которого мы, играя в снежки, добежали.

Ящер при виде и меня, и хозяина без плащей — те как-то незаметно соскользнули с наших плеч в сугроб — фыркнул и даже дыхнул не огнем, но жаром, мол, согрейтесь, неразумные, раз разделись до легкого платья и доспеха. Зима же на дворе!

Кьёрн мрачно глянул на дракона, но более ничем своего недовольства не выказал.

А вот крылатый Редстоуну и высказал все рыком, и характер показал. Но до дома нас домчал мигом и даже лыжи с опушки прихватить согласился.

Когда мы приземлились во дворе замка, оказалось, что нас там уже заждались и к встрече даже подготовились: и бинты были, и кипяток, и легкая паника — все на месте, все под рукой.

Но ничего из этого не потребовалось. Так что я отправилась на кухню и, приготовив там Матильде отвар, напоила эту своенравницу, строго-настрого наказав той и думать не сметь уходить сегодня домой под угрозой увольнения.