Ведьма закрыла глаза, вытянула руки. Артефакты на ее поясе засветились ярко‑синим – она брала энергию из последних запасов, из себя, из воздуха. Я почувствовал, как вокруг загудела магия – тяжело, натужно, как мотор, который вот‑вот заглохнет.
– ГОТОВО! – выкрикнула она.
И швырнула импульс.
Синюшная волна покатилась сквозь лес, сквозь стволы, сквозь кусты. Я видел, как она накрыла цепь поляков – те замерли, кто‑то упал, кто‑то схватился за голову, кто‑то начал беспорядочно стрелять в небо, ничего не видя.
– ЗА МНОЙ!
Я рванул вперед изо всех сил. Лес взорвался выстрелами. Своими и чужими. Пули свистели над головой, впивались в стволы, выбивали куски коры и смолистые щепки. В ушах заложило от грохота.
Первые поляки возникли передо мной через секунд пять. Двое, с автоматами, все еще щурились после магического удара. Я не стал целиться – просто дал очередь в грудь ближнему. Он упал, второй успел выстрелить, но пули ушли в сторону – меня прикрыл Бес, только что накинувший щит.
– Лютый! Справа! – крикнул Док.
Лютый развернулся на ходу, срезал очередью третьего поляка – тот бежал к нам сбоку, на хоу кастуя что то магическое. Слабое. Смело, но глупо.
– ВПЕРЕД! НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!
Мы прорывались через цепь, как нож сквозь масло. Белка и Оса работали по флангам – короткими, точными очередями. Хлоп швырнул гранату в ту сторону, откуда стреляли чаще всего. Послышался разрыв – и следом надрывный крик, мат, звон осколков.
– ЩИТ ДЕРЖУ! – заорал Бес.
Голос у него сел, артефакт гудел на пределе.
Я увидел поляка в офицерской форме – тот прятался за деревом, лихорадочно пытался перезарядить пистолет. Я не дал ему на это времени, пустил огненный шар в лицо с десяти метров. Офицер осел на колени, потом упал лицом в мох. От головы ничего не осталось.
– Есть проход! – крикнула Белка. – Слева чисто!
– ВСЕ ЗА МНОЙ!
Я рванул влево, за мной цепью зарысили остальные. Бес по‑прежнему замыкал, волоча щит – синеватое свечение уже слабо мерцало, как перегорающая лампочка.
Сзади все еще стреляли. Но уже реже, беспорядочно. Цепь была разорвана – мы проломили ее в самом центре, и теперь поляки приходили в себя, собирали раненых, не решаясь пускаться в преследование.
Мы бежали. Лес кончился внезапно – стволы расступились, и внизу, в ложбине, я увидел колючую проволоку. Нашу. И за ней – окопы.
– Свои! – заорал я что было сил. – Свои, не стрелять!!!
Из окопа высунулась голова – капитан Борисов. Сонный, злой, с красными глазами. Посмотрел на нас, на лес за спиной, покачал головой.
– Заходите, – сказал он. – Все живы?
Я перевалился через бруствер, упал на дно окопа. Грязь, холод, пахло махоркой и смертью. Родные запахи.
– Живы, – переводя дыхание, ответил я. – А поляки – не очень.
– Видел, – капитан кивнул в сторону леса. – У вас там фейерверк был.
– Хорошо шарахнули. Надеюсь даже в Варшаве было видно и слышно.
Я закрыл глаза.
В ушах все еще звенело. Пальцы дрожали. Сердце колотилось где‑то в горле.
Но мы были дома. Ну, почти.
– Расскажешь, как там было? – Борисов даже забыл, как зевать, и смотрел на нас во все глаза. И не только он – солдат вокруг собралось не меньше десятка.
– Расскажу, но потом – устал, да и доложить надо. Но артиллерии у них больше нет. И магов тоже. И ПВО пошло по жопе. В общем, бери‑не хочу. И вот об этом мне и надо поговорить с начальством.
– Молодцы, – крепко пожал он мне руку. – От всех нас спасибо. Отдыхайте.
Кивнув ему, мы пошли в штаб – там тепло, сухо и относительно тихо.
Не успели зайти, как мои попадали на узкие койки, едва успев снять оружие. Вымотались сильно, чего уж говорить. А я, с завистью посмотрев на них, достал магофон, вышел наружу и набрал отца.
– Пап, тут такое дело… – начал я.
– Только не говори, что взрывы в районе Позно – твоих рук дело!!! – зарычала трубка.
– Хорошо, не говорю, – покладисто согласился я и замолчал.
Спустя минуту тишины отец проскрипел:
– Нет уж, теперь говори. Вот как чуял, что там все не просто так.
– В общем, пап, мы их конкретно так наказали. Артиллерию уничтожили, ПВО тоже. Самоходки там, штаб подорвали, магов сколько‑то. Теперь можно по ним с воздуха долбануть смело.
– Уверен?
– Своими руками взрывчатку закладывал, – обиделся я. – И кнопочку красную жал, и визуально наблюдал, как все на воздух взлетело.
– Эх дать бы тебе по шее, да не дотянусь. Сказано же было – сидеть на жопе ровно!!!
– Я – офицер имперского спецназа и просто выполнил свою работу.
– Ладно. Не обращай внимания – ты молодец. Вы все молодцы. Теперь все же сидите тихо, очень прошу! А мы сейчас займемся этими недобитками. Будь на связи.
И он отключился.
А я что? Да ничего. Потупил, уставившись на погасший экран, да и пошел спать. Еще бы поесть, конечно, но спать хотелось сильней.
И я уже не услышал прозвучавшие взрывы на той стороне, рев летевших маголетов, лишь чувствовал дрожь земли… Но мне было плевать. Ведь мы все крепко спали, накрывшись пологом тишины…
Через четыре часа нас разбудил капитан – был он на удивление бодр, свеж и весь так и лучился оптимизмом. На фоне наших усталых рож прям эдакий живчик. Мне очень захотелось врезать ему по морде, но не стал – свой же, хоть и тронулся от счастья.
Ну да, пока мы безмятежно спали, линия фронта сдвинулась, прибыло подкрепление, и теперь его рота отправляется в тыл на отдых. Ну и мы вместе с ним. За нами, правда, прилетел махолет (не путать с маголетом – аналогом самолета. Махолет – аналог нашего вертолета), который и доставит нас в нашу часть.
Что ж, мы свою работу выполнили, хоть ее никто и не планировал. Молодцы и все такое.
Потянулись, умылись, пошли на посадку, ни с кем не разговаривая. А к нам подойти никто и не рискнул – солдатское радио работает быстро, и все уже знали, кто навел шороху на той стороне фронта. Да, эти вот десять человек – красавчики и красавицы – смотрите, завидуйте и восхищайтесь. Только автографы не просите. Потому как мы очень скромные и секретные.
Дом, почти родной милый дом… Всего‑то полчаса лета, и вот мы на месте. Встретили нас как родных, то есть, никак. То есть, на нас тупо забили, потому как ни приветственной делегации с хлебом‑солью, ни девушек с плакатами я не увидел. Да и похер.
Мои были довольны и уже планировали, как пойдут в увольнительную и нажрутся всего и покрепче. А мне предстояло страдать и писать отчет. Бюрократия в армии возведена в абсолют, так что каждое свое действие ты должен подробно расписать в трех экземплярах доступным для понимания того, кто в этом ни хрена не понимает, языком. Потому как могут придраться – повышен расход патронов там или износ одежды. Идиоты, что с них взять.
Так что снова в бой, покой нам только снится. Но сначала я пошел к полковнику Воробьеву. Тот встретил меня радушно – на этот раз по‑настоящему. Обнял, предложил чаю с конфетами, расспросил о житье‑бытье.
Я аж напрягся от такого внимания, потому как задницей почуял, что это все не просто так. Но нет – похвалил, сказал, что наградят и звание новое дадут. И отпуск, но потом, потому как сейчас не до того, Родина в опасности.
Дал три дня на отдых и разграбление всех питейных заведений в округе. И даже разрешил не спешить с отчетом. Вот за это ему вообще респект и уважуха.
Я поспешно раскланялся и рванул к нашим, пока они не удрали бухать без меня. Быстро принял душ, переоделся, и вот мы галдящей толпой идем наружу, ловя на себе заинтересованные и завистливые взгляды. Ну а фигли – не они же пробрались туда, куда даже горный козел не рискнет зайти, и вышли с прибылью.
А папа, кстати, так и не перезвонил и это был интересный звоночек – либо занят, либо что‑то готовит. Я бы поставил на второе.
Интересно, как там мои поживают? Сильно на меня злятся? Ну, Ника точно в бешенстве. Насчет остальных не уверен. Да и ладно. Зато живые и здоровые.
