– Живой, – согласился я.
Мы лежали в тишине, и я уже начал засыпать, чувствуя, как тепло их тел разливается по моей коже, как замедляется дыхание, как мир сужается до размеров этой кровати. Но Ника, как всегда, нарушила идиллию.
– Спать рано, – сказала она, садясь и поправляя растрепанные волосы. – Мы же не для этого собрались.
– А для чего? – лениво спросила Изабелла, не открывая глаз.
– Для всего, – ответила Ника, спуская ноги с кровати. – Я сейчас. Перекусить надо. А то сил нет.
Она выскользнула в соседнюю комнату, и я услышал звон тарелок. Каома приподняла голову с моего живота, посмотрела на меня сонными глазами.
– Она неугомонная, – сказала принцесса.
– Это ты еще не знаешь меня, – донеслось из столовой. – Я только начинаю.
Ника вернулась с подносом – мясо, хлеб, виноград, кувшин с компотом. Поставила на прикроватную тумбу и села на край кровати, отламывая кусок хлеба.
– Ешьте, – скомандовала она. – Нам силы понадобятся.
– У нас есть время? – спросила Жасмин, садясь и кутаясь в простыню. – Я думала, у Владимира много дел в части.
– Похер на дела, – ответил я, беря виноградину. – Белка прикроет, если что.
– Добрая девушка, – усмехнулась Изабелла, потягиваясь. – Надо будет ее отблагодарить.
– Не отвлекайтесь, – Ника разломила яблоко. – Мы здесь не для обсуждения Белки.
Мы ели молча, но это молчание было другим – не усталым, а наполненным ожиданием. Я смотрел на них: Каома, жующая хлеб с медом, и капли меда поблескивали на ее губах, Изабелла, отщипывающая виноград и задумчиво глядящая в стену, Жасмин, стеснительно прикрывающаяся простыней, но с румянцем на щеках, Ника, которая грызла яблоко с такой яростью, будто это был вражеский доспех.
– Наелись? – спросил я, когда тарелки опустели.
– Да, – ответили они почти хором.
– Тогда второй круг.
Я встал, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Жасмин протянула ко мне руки, и я поднял ее – легкую, как пух. Поцеловал в губы, чувствуя вкус яблока и меда. Она обвила мою шею руками, и я опустил ее на кровать, нависая сверху.
Жасмин закрыла глаза, и я вошел в нее – медленно, нежно, совсем не так, как в прошлый раз. Она выдохнула, и из ее горла вырвался звук, похожий на мурлыканье. Ника пристроилась сбоку, целуя ее в плечо, Каома гладила ее по животу, Изабелла взяла ее за руку.
– Смотри на меня, – прошептал я, и Жасмин открыла глаза. – Ты такая красивая.
– Не говори… – выдохнула она. – Я сейчас заплачу.
– Плачь, – сказал я, начиная двигаться. – Сейчас можно.
Она заплакала – тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам, смешиваясь с потом. И в этих слезах было столько облегчения, столько долгожданной встречи, что у меня самого защемило в груди. Я любил ее – не так, как остальных, но по‑своему, остро, щемяще.
– Не останавливайся, – прошептала она, сжимая мои бедра пятками. – Пожалуйста… не останавливайся…
Я ускорился. Кровать заскрипела, Жасмин застонала – громко, не стесняясь, и Ника накрыла ей рот поцелуем, вбирая крик. Каома скользнула ниже и стала целовать ее грудь, а Изабелла гладила меня по спине, шепча что‑то по‑французски – я не понял, но от этого голоса по коже бежали мурашки.
– Кончаю… – выдохнула Жасмин, и ее тело выгнулось дугой. – Кончаю, о Боже…
Она сжалась вокруг меня, и я почувствовал, как ее мышцы пульсируют. Я не кончил – я хотел растянуть удовольствие. Замер внутри нее, давая отойти, а потом медленно вышел.
– Твоя очередь, – сказал я Каоме, с жадностью глядя на нее.
Сегодня никто не уйдет обиженным…
Глава 24
Она легла на спину, разведя ноги, и я увидел, как она блестит – уже готовая, влажная, нетерпеливая. Я вошел в нее с одного толчка, и она вскрикнула – не от боли, от неожиданности.
– Горячо, – прошептала она, вцепляясь в простыни.
– Это ты горячая, – ответил я, начиная двигаться.
Каома была другой – не нежной, как Жасмин, не яростной, как Ника, а глубокой, как море. В ней хотелось утонуть.
Я задвигался быстрее, и она застонала, запрокинув голову, открывая длинную смуглую шею. Изабелла припала к ее шее губами, оставляя след, а Жасмин, уже пришедшая в себя, целовала ее грудь.
– Я люблю вас всех, – вдруг сказала Каома, и в ее голосе была такая сила, что я остановился на секунду. – Вы мои сестры. И ты, Владимир – ты наше солнце.
– Не надо пафоса, – усмехнулась Ника, но в ее глазах стояли слезы.
– Это не пафос, – возразила Каома. – Это правда.
Я продолжал двигаться, и Каома кончила – без крика, просто замерла, открыв рот, а потом выдохнула долго‑долго, и я почувствовал, как ее тело расслабилось, стало мягким, податливым.
– Изабелла, – позвал я.
Француженка не заставила себя ждать. Она встала на четвереньки, и я вошел в нее сзади – глубоко, резко, и она засмеялась – тихо, радостно.
– О да, – выдохнула она. – Я скучала по тебе, мон шер.
Она двигалась сама – подавалась назад, насаживаясь на меня, и ритм был ровным, почти танцевальным. Ника сидела напротив, глядя ей в глаза, и их взгляды были полны такого взаимопонимания, что я на миг почувствовал себя лишним. Но только на миг.
– Быстрее, – попросила Изабелла, и я ускорился.
Она кончила с французским ругательством – я его не понял, но интонация была однозначной. Ее тело сжалось, выгнулось, и она упала лицом в подушку, тяжело дыша.
Ника уже сидела на мне сверху, не дожидаясь приглашения.
– Я устала ждать, – сказала она, опускаясь на мой член. – Ты же знаешь, я нетерпеливая.
– Знаю, – ответил я, сжимая ее бедра.
Она двигалась быстро, яростно, и я чувствовал, как ее ногти впиваются в мою грудь. Она не стонала – она рычала, как дикая кошка, и это заводило до предела. Каома и Изабелла целовали ее соски, Жасмин гладила ее по спине, а я просто смотрел на нее – растерзанную, красивую, живую.
– Кончаю, – выдохнула она, и я кончил вместе с ней, чувствуя, как нас накрывает общей волной.
Второй круг закончился. Мы снова лежали, переплетенные, и я лениво думал о том, что третий уже не потяну.
– Отдых? – спросила Жасмин, читая мои мысли.
– Нет, – ответил я, чувствуя, как внутри снова просыпается желание. – Просто пауза.
Ника принесла еще винограда и воды. Мы пили, ели, смеялись. Кто‑то пошутил про Белку – будто она специально оставила на столе три бутылки вина, чтобы мы не засохли.
– Третий круг будет последним, – сказал я, когда почувствовал, что снова готов.
– А потом? – спросила Каома.
– А потом мы будем лежать и смотреть, как встает солнце.
Я решил не выбирать – взял их всех. Одновременно. Я лежал на спине, а они сидели на мне – кто на члене, кто на лице, кто на руках. Мы двигались в каком‑то общем ритме, и я потерял счет времени. Я чувствовал их всех – их жар, их влажность, их стоны, которые сливались в один многоголосый крик.
– Еще, – прошептала Изабелла.
– Давай, – выдохнула Жасмин.
– Не останавливайся, – прорычала Ника.
– Мы с тобой, – тихо сказала Каома.
Я кончил последним – долго, сильно, чувствуя, как каждая из них сжимается вокруг меня в свой последний раз. Мы упали на кровать, мокрые, обессиленные, счастливые.
– Это был третий, – констатировала Ника, утыкаясь мне в подмышку.
– Четвертого не вывезу, – добавила Жасмин, зевая.
– А я бы вывезла, – сказала Изабелла, но глаза уже закрывались.
Каома ничего не сказала – она спала, прижавшись к моей ноге.
Я смотрел в потолок, чувствуя, как за окном сереет небо. Скоро встанет солнце. Скоро нам снова придется расстаться. А пока они здесь. Пока мы вместе.
– Спасибо вам, – прошептал я.
– За что? – спросила Ника, уже засыпая.
– За то, что есть.
Она не ответила – только поцеловала меня в плечо и закрыла глаза.
– Ты же не уйдешь, как в прошлый раз?
– Нет. Не уйду.
– Это хорошо. Я рада…
