Ее ужасная нечисть - Черчень Александра

– Деточка, – сказала она, – язык твой – враг твой.

– Спасибо за поддержку.

– Пожалуйста. Но вообще ты меня удивила – не первый раз же!

Я перевернулась на спину и, глядя в потолок, со вздохом сказала:

– Возможно, это потому, что он был слишком не похож на обычных дядиных кандидатов. Я растерялась и натворила… да вот чего натворила.

Финик, поняв, что убивать нас пока не пришли, успокоился, вылез обратно и теперь с интересом разглядывал цветок, который я все еще сжимала в руке.

– Госпожа Айлин, а это что? – пискнул он. – Вы цветочек украли?

Какого прелестного мнения обо мне моя же личная нечисть, да?

– Это альстромерия, – вздохнула я. – Он мне ее оставил, а я забрала. Просто… не знаю. Зачем-то забрала.

Хильда многозначительно ухнула.

– Ну да, просто так, конечно. Для гербария.

– Отстаньте от меня оба, – буркнула я, вновь зарываясь лицом в подушку.

– Отстать не можем, сама знаешь. – Голос Хильды стал деловитым. – Завтра мы выезжаем в Хармар, так что надо много чего собрать. А потому на страдания у тебя, дорогая, еще буквально минуты три! Если не успеешь – продолжишь после отбоя, уже ночью, – щедро разрешила фамильяра.

Я приподнялась на локтях и посмотрела на нее с ужасом.

– Какая ночь? Какой отбой? Я вообще-то морально травмирована!

– Травмирована будешь потом, – отрезала Хильда. – А сейчас вставай и иди собирать вещи. И цветок свой забери, а то Финик его сожрет от любопытства.

Я перевела взгляд на шуршика. Тот уже подобрался к альстромерии и тянул к ней гибкие пальчики, явно намереваясь исследовать «трофей» на прочность.

– Финик, нельзя! – рявкнула я, выхватывая цветок.

– Почему? – удивился он. – Он же красивый. Я хотел понюхать, а вовсе не есть – это поклеп и провокация от Хильды!

И оба этих термина можно считать вторым именем моей совы.

– Потому что… – я запнулась. Потому что что?

К счастью, Финик уже обиделся и ответа от меня не требовал. Я повалялась еще минут пять, а после вздохнула, сползла с кровати и поплелась к шкафу.

Альстромерию я поставила в стакан с водой на прикроватную тумбочку.

На всякий случай.

Или не на всякий. Я и сама не знала.

Но одно я знала точно: через три дня я буду в Хармаре. В академии, о которой мечтала. Без дурацких свиданий, без дядиных попыток сделать нашу жизнь лучше, без риска случайно встретить на столичных улицах…

Я замерла. Он ведь не из столицы.

Как там, работает в образовательной сфере? Какова вероятность того, что в Хармаре не одно учебное заведение?.. В целом есть, но… мигом стало очень тревожно!

Мысленно я застонала.

– Хильда, – жалобно позвала я. – А вдруг он там работает?

– Кто?

– Ну он. Безымянный блондин.

Хильда замерла на спинке кровати, переваривая информацию. Потом очень медленно, с расстановкой, произнесла:

– Ты хочешь сказать, что опозорилась перед человеком, который может оказаться твоим преподавателем?

– Или деканом, – убито добавила я. – Или ректором. Я не знаю. Он не сказал.

Катастрофизация событий в голове стремительно набирала обороты.

– Деточка, – сказала она, – собирай вещи. И молись всем богам, которых знаешь, чтобы он оказался садовником.

– Почему садовником?

– Потому что садовники редко принимают экзамены у аспирантов.

Я осенила себя кривым знаком Единого, вознесла ему же краткую молитву на тему «и не опозорены вы будете», открыла дверь шкафа и вытащила оттуда новенький, вкусно пахнущий кожей чемодан.

Подарок дяди Теодора на окончание королевского университета. Торжественно вручил и, разумеется, много шутил на тему того, что я наконец-то уеду из дома. Потому что когда я училась, то, конечно же, в общежитие меня матушка не отпустила из-за больших волнений.

Ну и по вполне логичным причинам. Потому что если ты живешь с кем-то бок о бок в одной комнате, то гораздо тяжелее скрыть некоторые свои особенности.

А потому, по сути, я впервые выходила во взрослую жизнь.

Завтра утром стационарный столичный телепорт унесет меня в далекий Хармар. И мы с Хильдой и Фиником наконец-то станем самостоятельными!

На деле большая часть вещей у меня уже была отложена и аккуратно висела на вешалках. Я купила несколько костюмов, так как бегать в легкомысленных платьицах уже как-то несолидно! Ведь кроме обучения у меня, возможно, уже в этом году будет даже преподавательская деятельность!

Конечно, если научный руководитель доверит.

Переложив все нужное в чемодан, я повесила отдельно теплые вещи, которые мама вышлет мне через пару месяцев к тому моменту, как похолодает, и, выдохнув, уселась возле туалетного столика.

Все же насколько утомляют сборы!

И увлекают, конечно. Я совершенно пропустила тот момент, когда фамильяра и шуршик вышли из спальни. Хильда, наверное, полетела охотиться, а Финик поскакал перепрятывать свои сокровища. Клептоман несчастный.

Иногда мне казалось, что если мы все же найдем его тайники, то несказанно озолотимся. Куда там драконам с их запасами до шуршиков!

Притом память у него на собственные же хранилища была как у рыбки. А потому Финик вечно мнил себя бедной, несчастной, обездоленной нечистью.

Я покрутила в пальцах альстромерию – цветок так и стоял в стакане на тумбочке. И зачем я его притащила?

– Добрый вечер, солнышко, – мягкий голос раздался одновременно с тихим скрипом открываемой двери.

Я вздрогнула и резко вскинулась, едва не опрокинув стакан.

– Заходи, мам, – отозвалась я, ставя цветок обратно.

В комнату скользнула Эльза Тарри – как всегда, невозмутимая и изящная даже в домашнем халате и с распущенными светлыми волосами.

Как правило, дети или очень похожи на своих родителей, или, напротив, являются их диаметральной противоположностью.

Я относилась ко второй категории.

Моя мама, виконтесса Тарри, всегда выглядела как нежная роза, воплощенная леди, квинтэссенция элегантности. Женственность во плоти, притом если у меня это была одна из масок, то матушка вполне органично жила в этом образе.

И в данном амплуа были как безусловные плюсы, так и очень весомые минусы. Благодаря которым мы и потеряли большую часть состояния в первые годы после смерти отца.

– Собралась уже? – спросила она, кивая на чемодан.

– Почти. Остались только амулеты и прочие косметически-маскировочные вещицы. Ну, ты понимаешь…

Она подошла ближе и коснулась моих волос.

– Корни отрастать начали… мне даже жаль, что такую красоту приходится прятать.

– Утром покрашу, не переживай.

– Айлин… – начала мама и запнулась.

Я сразу напряглась. Она редко называла меня полным именем. Обычно «милая», «родная», «солнышко». Полное имя значило, что разговор будет серьезный.

– Ты там… будь осторожна, – выдохнула она наконец. – Я не про быт. Ты знаешь, о чем я.

Подавив тяжелый вздох, я лишь кивнула.

– Знаю, мам.

Она смотрела на меня своими светлыми глазами – в них плескалась тревога, которую она годами училась прятать.

А я со свойственной молодости уверенностью считала, что раз за десять лет не спалилась перед общественностью в том, что я не человек, то и дальше не раскрою себя. И мамины волнения на деле уже скорее утомляли, чем заставляли меня увеличить бдительность.

– Если что-то пойдет не так… если ты почувствуешь, что не справляешься, то сразу отправляй письмо почтовой шкатулкой. Или через Хильду передавай! Мы что-нибудь придумаем.

Угу, заберем меня из страшной взрослой жизни и опять запихнем под родительское крылышко. НАВСЕГДА.

– Мам. – Я встала и взяла ее за руку. – Все будет хорошо. Я справлюсь.

– Да, конечно… прости, я просто переживаю. Ты всегда справлялась, – тихо сказала она. – Ты сильная.

– Спасибо.

– В меня. – Она грустно усмехнулась. – И в отца.

Я не стала уточнять, которого из двух.

Мы еще немного поговорили, и мама, крепко обняв меня, ушла. Утром она должна была уехать еще раньше меня, а потому прощаться пришлось сегодня. Но меня это даже радовало – не люблю лишних слез у крыльца.