Деревенский лекарь (СИ) - Денира Анна

Покосившись на Лавандэра и увидев в его кивке обреченное, почти вымученное согласие, я протянула эльфу ладонь с круглой меткой. Прежде, чем я успела пояснить, в наш откровенный разговор внезапно ворвался орк:

– Гадалка! – завопил он так, как кричат глашатаи, объявляя о прибытии аристократов. – Смотреть сегодня, видеть завтра. Мы быть на перевал, драконы драться, мы упасть. Мирка поймать глаз, лежать в лужа, бежать, на рука остаться метка. Сила не хотеть, хотеть сидеть в дом. Но в дом нельзя сидеть, идти сюда. Если видеть галлюцинация, падать, потом просыпаться, рассказывать. Мы проблема решать.

Отдышавшись, Булгур посмотрел на разъяренное лицо Хельсарина и добавил, словно одно это слово могло тотчас расставить все по местам.

– Гадалка…

32

Держа в руке все еще запечатанное письмо, я задумчиво прогуливалась по саду, рассматривая аккуратные клумбы и живые изгороди. Вот уж три дня минуло, как видение ко мне снизошло, но с тех пор каждую ночь в сон врывались языки пламени, поглощая город. Записав все в мельчайших подробностях, я хотела это с герцогом обсудить, когда он вечером того же дня вернулся, но Ламарент заперся в кабинете вместе с Хельсарином, а на утро уехал вместе с ним в столицу, так ничего и не объяснив. Казалось, будто вокруг меня кружился вихрь, настоящий торнадо, но, пребывая в его эпицентре, я даже ветра не чувствовала, лишь смотрела на хаос вокруг, ожидая, когда воронка сместится и меня затронет.

Решив отдать судьбу свою в руки знающие, я сполна наслаждалась спокойными деньками, пытаясь подавить скребущую душу тревогу. Когда же утром из деревни моей родной письмо пришло, я растерялась, а потому не сразу сорвала печать, едва конверт в ладони лег. Думалось мне, что не знают селяне, куда жизнь меня забросила, и все ж правильно адрес на бумаге написан был, а по корявому неразборчивому почерку тотчас узнала я руку Тувелдона.

Дойдя до небольшого фонтанчика, на мраморе которого щебетали купавшиеся в лужицах птицы, я неожиданно застала Волраса, что копошился в грядках. Из-за съехавших вниз штанов я увидела основание хвоста и щелочку, которую в простонародье мы звали копилкой.

– Гол пупочек и пояс по лобочек – жди болезнь придатков и простуду почек, – произнесла я важно, вложив в свой голос как можно больше заботы.

Недовольно обернувшись, оборотень тотчас встал, подтянув штаны.

– Оставь свои медицинские наставления при себе.

– Ишь ты! Я долго училась, чтобы лекарем стать, имею право на путь истинный всех наставлять.

– Да…Перед тобой был целый мир, а ты выбрала медицину.

Подойдя ближе, я на грядку заглянула, где в темных клочьях земли криво клонился вбок куст белой розы. Ловко подметив еще несколько взрыхленных участков, я с немым вопросом уставилась на Волраса.

– Полнолуние было, – виновато ответил он, прижав к голове уши, – закопал где-то свои носки. Теперь не могу найти…

– Почему носки?

– Прячем то, что воняет.

– Трусы хоть на месте?

– Миреваэль, ты, кажется, куда-то шла.

– Ладно-ладно, – буркнула я, повернувшись в сторону ботанического сада, – одного не пойму: на кой лад искать-то? Закопал и закопал, отпусти и забудь.

– Дизайн иногда меняют, все переносят, перекапывают. Что скажут, когда в корнях носки мои найдут? Оборотни живут по понятиям.

Я бы тоже жила по понятиям, но в итоге живу, как поняла. Пожав плечами, я продолжила путь, обернувшись напоследок на вновь открывшуюся копилку. Скользнув в стеклянную постройку, где круглогодично благоухали редкие растения сего мира, я села на садовые качели, оттолкнувшись ногой и позволив телу расслабиться от размеренных движений. Сорвав печать и жадно вчитавшись в длинное послание, я тотчас улыбнулась, заметив, что в написании участвовало несколько человек.

«Здравствуй, Мира!

Надеюсь, ты, как и прежде, разберешь врачебный почерк своего пьющего коллеги. Дела в деревне идут неплохо, но без тебя в лечебнице тяжело и грустно. Я привык резать, вырывать и вправлять, а теперь мне вновь приходится вспоминать дозы лекарств и дифференциальную диагностику. Мужиков на прием стало приходить больше, а вот дамы меня стесняются, приходят только, когда уж совсем невмоготу. Появился у меня, правда, собутыльник новый. Дварф этот оклемался и теперь хлещет со мной вечерами медовуху. В лечении помогать не хочет, но да я и не заставляю: он же пациент какой-никакой. Дварф, конечно, не орел, но за бочками летает очень быстро…».

Корявые буквы оборвались, сменившись крупным убористым почерком. Должно быть, бедного Тувелдона попросту вытолкнули из-за стола, а сделать это без зазрения совести мог лишь один человек:

«Дорогой Дохтур!

Надеюсь, вы уже беременны. У нас все хорошо, очень по вам скучаем. Давеча явился к нам эльф пропащий, коего я гандоплясом обозвала. Явился на коне вороном, девок наших взбаламутил, черт окаянный, но вас он искал. Извинился за исчезновение поспешное, сказал, что за вами приехал, чтоб руки просить, а я ж и поплыла. Думаю, ну, услышали Боги молитвы мои! Не будет Дохтур в девах старых ходить, авось, и начнут из вас дети сыпаться. Мы и сказали, что в отряд вас наняли. Будка его помрачнела, разозлился, еще и Подзадок на него сзади напала. В общем, за вами он поехал. А потом от торговцев из города восточного узнали мы, что дальше вы с отрядом отправились. Тувелдон предположил, что за наградой поехали, лично принять. Вот и решились письмо писать. Коли не дойдет, так нам обратно вернут, а уж если правы мы, то ждем тогда ответа от вас!».

Тут почерк снова сменился, и прыснула я со смеху, когда поняла, что Сальмонела за стол пустили:

«Дохтур, все нормально. Мне очень нравится кушать то, что я выкапываю на своем личном огороде! Вчера, например, был крот».

Лишь сейчас заметила я, что бумага помятой выглядела. Должно быть, Ишка собиралась скомкать письмо да выкинуть после откровений чужих. Но нижний уголок оторван был: кто-то явно этому сопротивлялся. На другой стороне показались мелкие строки, написанные Гортензией:

«Ну, шо ты там? Приходил тут хахаль твой. Правда, на раз собрался, на два съебался. Думали, переночует, за тебя расскажет, а он у дома твоего покрутился, с Ишкой поговорил и умотал. Как грится: рюкзачок на плечи и до встречи. Ну, и хрен с ним. Очень ждем тебя, чтоб истории послушать».

Кренящийся влево почерк принадлежал уже Руське:

«Ироды хотели уже письмо отсылать, но я их перехватила! Зайна не успеет лепту свою внести – в город уехала – но я за нее напишу. Геморас еще не сделал ей предложение, Сальмонел сожрал крота, сынок гончара со всего наскоку прыгнул на грабли и теперь лежит в Вайлоте с сотрясением, Тувелдон давеча напился так, что проснулся посреди озера на плоту, а соседка моя с муженьком своим домишко в городе восточном купила. Но откуда деньги у них? Он – плотник, она – на рынке луком торгует. В остальном все по-прежнему, очень скучаю!».

Не без удовольствия перечитав письмо еще раз, я чуть торопливо, повинуясь волнению, написала ответ, где говорила о том, что все хорошо и сейчас я гостья в доме герцогском. Рассказав, как тяжко в карете по стране перемещаться и как вкусно аристократы кушают, я запечатала письмо, написала адрес нужный и выловила в коридоре слугу, попросив его конверт отправить. Когда он беспрекословно кинулся исполнять порученное, мне неловко сталось: непривычно было покорность такую лицезреть.

Стоило мне к комнате своей подойти, как знакомый голос окликнул, и, обернувшись, я Хельсарина увидела, что дышал тяжело. Бежал за мной что ль? Когда успели они обратно вернуться?

– Есть…минутка? – спросил он осторожно, и я тотчас кивнула головой. В конце концов, три дня его ждала, чтоб все на места свои расставить да подробности разузнать.

Отворив дверь в покои, я в проеме замерла, заметив, что кончики ушей у эльфа покраснели. Удивленно вскинув брови, я вернулась в коридор, поскольку за мной мужчина не пошел.

– Чего встал?

– Не должна молодая девушка мужчину в покои звать вот так просто. В кругах высших это моветон.