И пришел слон (СИ) - Криптонов Василий

— Я помню. Вычеркни это и добавь следующее: «Творить добро».

— Записала…

— И не надо делать такое разочарованное лицо. Всё, уходим. До новых встреч, Иннокентий.

Стефания проснулась спустя сутки глухого отруба в комнате Таньки. К ней временами заходила хозяйка помещения и откровенно щупала пульс. Пульс был ровный, хороший, да и сопела Стефания вполне себе адекватно.

Поскольку жила она в общежитии, никто её не потерял, и мы не стали беспокоить её родителей всякой ерундой. Проспала Стефания и нашу увлекательную настолку, и как мы с Диль ходили лупить Кешу, но не отлупили. И ужин.

Только после ужина, когда мы с Танькой привычно обитали в библиотеке, читая каждый о своём, она внезапно нарисовалась в дверном проёме.

— З… здравствуйте. А что я здесь делаю? — пролепетал растрёпанный одуванчик.

— О господи, она живая! — подпрыгнула Танька. — То есть… Я хотела… Не берите в голову, Стефания Порфирьевна, садитесь.

— Я… Да.

— Вы что-нибудь помните? — подключился к разговору я.

— Ох-хо… — Стефания, сидя в кресле, обхватила лицо ладонями. — Такой сумбур… Мы лечили кого-то жидкого?

— Да. И вылечили. Вашими стараниями. Тань.

— Что?

— Ну…

— Что — «ну»?

— Ну, Тань…

— Ой, тьфу, да что ж это в самом деле!

Танька быстрыми злыми шагами вышла из библиотеки. Стефания проводила её задумчивым взглядом.

— Мне кажется, я, как менталист, сделалась сильнее. Мне кажется, я основной экзамен теперь на раз-два-три сдам. Я ощущаю себя всемогущим божеством! Но очень усталым. Нет, нехорошо это — равнять себя с божеством.

— Вы, наверное, голодны? — предположил я.

— Н-не знаю. Наверное. Пить хочется!

— Пить — это я сейчас принесу. Насчёт ужина посмотрю тоже.

— Не стоит беспокойства, я пойду в общежитие…

— Сейчас первый час ночи.

— Сколько⁈ Я проспала, должно быть, час…

— Эм… Вы сутки проспали.

— Ой… Ой-ой…

Тут вошла Танька и не то бросила, не то положила к ногам Стефании тапочки.

— Спасибо…

— Обуйте, прошу.

— Да…

— Стефания Порфирьевна, это очень важно, я вас прошу, обуйте тапки.

— Ох… Ну, хорошо, вот, надела.

— Прекрасно, а теперь идёмте, я накормлю вас ужином, вы не можете быть не голодны.

Стефания долго стеснялась, но мы её убедили, что коль скоро она уже проспала сутки в спальне Татьяны, то от ещё одной ночи никто не расстроится. Впрочем, закономерно спать Стефания уже не могла. Она погуляла по дому, осматриваясь, потом пришла к нам в библиотеку. Читать при постороннем человеке, не заинтересованном в таком виде досуга, было неудобно. Танька предложила сочинить настолку. Мы взяли карандаши, бумагу и, устроившись на полу, до утра разрабатывали правила и делали список инвентаря.

— Очень интересно выходит! — сказала, прощаясь, Стефания. — А почему «Отлупить Кешу»? Это собирательный образ такой?

— Очень собирательный, — кивнул я. — Надеюсь, соберём — и получится образ.

— Александр Николаевич, я немного привыкла к вашему юмору, но всё же он меня ставит в тупик. Я пойду, спасибо вам большое за приют…

— Может быть, уже позавтракаете?

— Ну… Можно и позавтракать.

После завтрака, дико смутившись от присутствия за столом целого ректора, о котором Стефания как-то не подумала до сих пор, она уже категорически засобиралась. Одевшись и попрощавшись со всеми, открыла дверь и ойкнула.

— Это же вы! Вы — Жидкий!

— Я… Жидкий, — промямлил настырный прокурор. — Не имею чести.

— Это я, я вас лечила! Я помогала. Менталист Стефания Вознесенская! Как это чудесно, что вы живы и уже ходите! Теперь я совершенно счастлива. Прошу меня извинить, я побегу.

Стефания убежала. Я с тоской посмотрел за спину Жидкому и никого там не увидел.

— А что же вы без конвоя? Или теперь ощущаете в себе силы скрутить меня самостоятельно?

Тут рядом со мной ненавязчиво встал наш новый слуга с лицом и комплекцией вышибалы. Жидкий вздрогнул и попятился на пару шажочков.

— Я… не арестовывать. Я пришёл сказать спасибо.

— Ну, не скажу, что не за что. Так что, наверное, пожалуйста. Операция была из тех, что предпочёл бы не повторять. Я, собственно, предпочёл бы и вовсе никогда операций не делать, ибо не врач и к лекарскому делу не способен. Но обстоятельства постоянно складываются так…

— Да, у вас всегда складываются обстоятельства. Я… понимаю. И насчёт постановления об аресте…

— Да не торгую я фальшивыми бриллиантами!

— Алмазами-с.

— И этими тоже.

— Знаю. Я поговорил с той девушкой, которая написала заявление. Хорошо так поговорил… Делу хода не будет, Александр Николаевич.

— Девушка — из мещанского сословия, полагаю?

— Н-да-с. Вы её знаете?

— Ну, одна из трёх возможных… Неужели она выглядит так, будто могла бы купить алмаз таких размеров?

— Вот об этом я и подумал, когда очнулся в больнице. Как будто щёлкнуло что-то. Потому её и вызвал. Дела, повторюсь, не будет, но я зашёл предупредить, что у вас есть крайне могущественный враг.

— И зовут его Феликсом Архиповичем…

— Н-да-с. Я не буду говорить прямо. Однако вы, верно, уже поняли, кто надоумил мещаночку писать заявление. Он затаил на вас зло. Будьте осторожны, Александр Николаевич, враг этот просто так не отстанет. Но, полагаю, вы можете считать меня своим другом.

И Жидкий протянул мне руку.

Глава 73

Война Дармидонта

Госпожа Серебрякова выслушала меня внимательнейшим образом, ни разу не прервав, однако когда я закончил, её первым вопросом был такой:

— Недоумеваю, отчего вы решили обратиться с этим ко мне.

Мы сидели в хорошо мне знакомой гостиной дома Серебряковых и пили чай, поданный вышколенной прислугой. Пряников не подали. Видимо, я слишком внезапно нагрянул, а может, просто запарили всех эти пряники, и кухарке дали команду тормознуть.

Суховатая холодность голоса женщины меня не смутила. Я глотнул чая, чтобы подбодрить утомившиеся голосовые связки, и ответил:

— Если бы Вадим Игоревич был здесь, я бы обратился к нему.

— Да, но его здесь нет.

— В том и загвоздка. Если я обращусь к кому-то другому, то потом, когда Вадим Игоревич вернётся и будет грустно смотреть мне в глаза, спрашивая: «Почему не я, Александр Николаевич? Чем я вас так обидел?» — мне нечего будет ему ответить, если я предварительно не поговорю с вами.

— Вы полагаете, что ваше предложение настолько соблазнительно, что мой сын просто обязан им заинтересоваться?

— Разумеется, иначе я и сам не стал бы ради всего этого подниматься из кресла. Кресло — вершина человеческой мысли, главное изобретение. Вы только посмотрите на дикую природу. Разве какой-либо зверь создаёт специальные приспособления для сидения? Нет, только для лежания. Мы первыми нашли компромисс между работой и отдыхом. И я, как патриот своей расы… Впрочем, я, кажется, увлёкся, да и биология — не моя специальность.

— Насколько я знаю, газетное дело — также не ваша специальность.

— Не моя. Именно поэтому я ручаюсь за человека, который в этом разбирается.

— Ну, допустим. Каков ваш интерес?

— Никакого.

— Что за глупости. Вы должны каким-то образом получить прибыль от этого прожекта.

— Я уже неоднократно говорил разным людям, что мой приоритет — это благоденствие всех окружающих меня людей. Человек не может быть счастлив, когда вокруг него страдают люди. Поэтому, ежели сие в его силах, он должен способствовать уменьшению в мире зла и умножению добра. Чтобы в получившейся благополучной обстановке спокойно сидеть в кресле с книжкой.

— Ну, в таком случае, почему бы вам самому не заняться этой газетой? Насколько я понимаю, в средствах вы не стеснены.

— И да, и нет… Деньги, видите ли, госпожа Серебрякова, очень уж странный предмет. Я имею стабильный доход со своего источника, однако по моим прикидкам газета может потребовать больших вливаний, особенно на старте. Придётся ждать и копить, а прожект сей для меня не приоритетен, может затянуться. Есть состояние, которым обладает Татьяна, но тут уже дело принципа, мне не хочется распоряжаться её деньгами, тем более пока мы ещё не женаты.