Итак, судя по выражению лица принцесски, она явно не получила того, за чем сюда приезжала. Пальцы, сжатые на краю накидки, выдавали её напряжение, хотя внешне девушка держалась вполне достойно. Упрямо, сосредоточенно… по-королевски. И всё же — не получила. Но при этом умудрилась меня удивить.
Поначалу я и внимания не обратил — запах ветром занесло. Резкий, сырой, будто лесной костёр, который кто-то залил родниковой водой. Так пахнут дикие драконята. Те, кто ещё не научился прятать магию и не умеет маскировать запах. Те, чьё нутро пульсирует чистой, неогранённой силой.
Я поморщился. Ну да, рынок есть рынок. Видно, кто-то влиятельный купил себе игрушку. И сейчас провезут в клетке, поглазеть, потом покажут друзьям за ужином — и в стойло. Бывает. Мне-то что. Но запах не исчез. Более того — он стал отчётливей. Укоренился. Осел в воздухе, словно вечерний туман. Я медленно поднял взгляд… и тут всё стало ясно. Запах шёл от неё.
Принцесска. Возвращающаяся к карете широким шагом, слегка опустив плечи, с лицом, на котором читалась смесь раздражения и удовлетворённого упрямства. Алисандру среди торговых рядов сопровождала охрана, а за ней катили что-то большое и завязанное брезентом. Но мне и не нужно было видеть — я уже знал.
Вот только зачем… Зачем ей ещё один?
И в этот момент внутри меня что-то нехорошо повело. Не ревность, нет, на это меня не хватит. Скорее — щемящее беспокойство за того, кто в клетке. И за ту, кто не в клетке, но делает всё, чтобы попасть в переделку похуже прежней. Снова.
Я поднял бровь, сдерживая усмешку, и, когда девушка уселась напротив, лениво вытянул ноги:
— Узнала, что хотела?
— Не совсем, — коротко ответила моя собеседница, но в глазах полыхнуло что-то твёрдое, и тут же прозвучало, как клятва: — Но ещё не вечер. Я обязательно всё узнаю.
Ну-ну. Это “ещё не вечер” у неё обычно заканчивается внезапными побегами, разбитыми окнами и магическим пеплом в прихожей.
— А мелкого для сравнения взяла? Или мечтаешь воспитать под себя? — поинтересовался я невозмутимо, с дежурной ленцой в голосе.
Только вот голос — одно, а запах не врёт. Я ведь почувствовал, как он на неё среагировал: запах дрожащий, зовущий и цепляющийся за знакомое. Так пахнет дракон, которого поставили перед отражением прошлого.
Внутри меня тут же вспыхнула старая память, словно рваный след когтей по внутренностям. А ещё — тревога. Потому что я знал: в этом лице, в этом взгляде, в этом упрямом “сама всё узнаю” — прямая дорога в новое “вляпалась”.
Но Алисандра, казалось, и не замечала происходящего, она уселась поудобнее, сложив руки на коленях и глядя в окно с видом полной самодостаточности. На что я только усмехнулся. Горько.
Ну что ж, Ваше Высочество. Добро пожаловать в новый виток безумия.
Карета мягко вздрогнула и тронулась с места, покачнувшись на неровностях мостовой, и в тот самый момент я услышал её голос — короткий, хлёсткий, с той самой интонацией, которую сложно спутать с чем-то другим:
— Думаю, у него точно получится эффектнее сверкать зубками и при этом выглядеть мило. Не то что некоторые.
Я усмехнулся. Ну вот, приехали. Укусила. Без предупреждения — прямо в нерв.
Я медленно повернул голову, вскинул бровь, усмехнулся — беззлобно, почти с одобрением.Неужели боевой настрой на месте? А это значит, что не сломалась, не закуксилась, не дала сомнениям заесть себя. Лучше уж колючая принцесска, чем та, что прячется за пышными юбками и послушно кивает на каждое "надо". Умничка. Быстро учится. Я-то знаю, как тяжело держаться, когда внутри всё клокочет.
Карета мягко покачивалась, приближаясь ко дворцу, и, пока я предавался этим мыслям, что-то изменилось. Мы не свернули к восточному крылу, как обычно. Вместо привычного маршрута колёса покатили в сторону боковых ворот, и это насторожило. Я отодвинул тяжёлую шторку, пригляделся, и — ну конечно, как же иначе — мы направлялись к хоздвору. К стойлам.
Вот только одного, похоже, Алисандра не учла. Драконята, особенно дикие, далеко не такие безобидные, как может показаться с первого взгляда. Да, они малы, да, пугаются, да, жалобно пищат, когда их закрывают в клетке… но стоит только дать им каплю простора — и ты уже не с малышом имеешь дело, а с существом, полным сырой и ничем не ограниченой магии. В отличие от нас, обращающихся, дикие используют свою силу даже в истинной форме. Грубо, бессистемно, опасно. И, что хуже всего, — инстинктивно.
Я молча взглянул на свою спутницу, всё ещё сидевшую с видом победительницы. И тут понял: да, в её голове сейчас наверняка крутятся доводы вроде "так будет лучше", "он будет на свободе", "это гуманно", и, возможно, она даже думает, что делает доброе дело… но я уже чувствовал, как под её гордостью и решимостью бурлит нечто большее.
— Умничка, принцесска, — пробормотал я почти беззвучно, глядя на её профиль. — Быстро учишься.
Моя спутница улыбнулась как-то особенно — с тем оттенком облегчения, который выдают лишь тогда, когда получают не просто ответ, а именно ту реакцию, на которую надеялись. Она, видимо, ждала моего фирменного ехидства, потому что именно оно — как ни странно — её и успокаивало.
Саркастичный, слегка раздражённый, всегда чуть пренебрежительный тон, за которым я, конечно же, прятал заботу. И она это знала. И я знал, что она знала.
Но сейчас у нас была несколько иная проблема. Как-то ненавязчиво я должен объяснить нашей "добродушной", что не стоит мелкого селить в конюшню. Вопрос только - как?
Мы остановились — и, как только карета замерла, я уже почти привычно распахнул дверцу и подал ладонь своей драгоценной спутнице. Она приняла её с той же лёгкой непринуждённостью, будто делала это каждый день, словно это было чем-то естественным и само собой разумеющимся. Ни благодарности, ни удивления — лишь короткое касание, и она уже ступала на каменную мостовую, держа голову высоко, словно выходила не из экипажа, а, по меньшей мере, из тронного зала.
Иногда мне казалось, что мы знакомы не несколько дней, а всю жизнь. Слишком быстро Алисандра перестала видеть во мне пленника. Слишком уверенно я сам перестал ощущать себя таковым. И, как бы парадоксально это ни звучало, я действительно не чувствовал себя рабом. По крайней мере, не в том классическом рабском смысле, каким это слово наполняют у нас в Ролании. Да, на мне всё ещё был ограничитель — тонкий ошейник, почти невидимый, почти забытый. Тот самый, который, по всем нормам, должен держать меня в узде. Ключевое слово: должен.
Потому что я мог его снять в любой момент. Легко, быстро и без последствий. Но пока — пока — никто об этом не знал. И пусть так будет как можно дольше.
На самом деле куда страшнее было другое. Тонкая серебристая нить, что связывала нас, — незримая, но ощущаемая всеми фибрами. Она была не просто привязкой. Она жила внутри меня, вибрировала, отзывалась, шевелилась при каждом её порыве, почти физически реагируя на эмоции Алисандры. И если ограничитель я мог сорвать, то нить была другим делом. Её не отрезать просто так. Но и это я решу со временем. Я обязательно пойму, как от неё избавиться.
И вот тогда…
Я не договорил мысленно, просто посмотрел на принцессу. Она уже шагнула вперёд и, даже не обернувшись, отдавала короткие распоряжения. Руководила. С ловкостью, достойной полководца, сдержанно и чётко распределяя приказы охране и работникам конюшни. Те поспешно кивали, переговаривались, тянули ремни, поднимали клетку — вели её в сторону высокого, габаритного помещения, скорее склада или старой арены, которую давно переоборудовали под временные вольеры.
— "Принцесса и её зверинец". — Я усмехнулся с горечью, но практически беззлобно. И всё-таки… кто бы знал, что эта история повернётся именно так.
Мы молча двинулись следом за работниками, что осторожно катили клетку по широкой каменной дорожке, ведущей вглубь старого ангара. Место это когда-то, вероятно, служило хранилищем или тренировочной площадкой, а теперь, судя по следам соломы и стойлам вдоль стен, стало временным пристанищем для живого товара, слишком крупного или слишком опасного для обычных конюшен.
