Алисандра потянулась, и я заметил, как её тонкие пальцы чуть дрожат. Наверное, всё-таки усталость брала своё. Три дня борьбы, магия, боль — всё это не проходит бесследно. Я осторожно взял девушку за руку.
— Тебе нужно отдыхать.
— А тебе — перестать командовать, — парировала она, но в голосе не было раздражения.
— Это приказ, — усмехнулся.
— Тогда мне придётся ослушаться, — ответила моя собеседница, и её взгляд стал мягче и глубже.
Принцесска придвинулась ко мне ближе, чем прежде. Так близко, что я почувствовал её дыхание на своей коже. И, прежде чем успел что-то сказать, она тихо добавила:
— Я просто не хочу, чтобы это закончилось.
— И не закончится, — сказал я, глядя ей прямо глаза. — Пока мы держимся вместе.
Она положила голову мне на плечо, и я приобнял её. Так просто, без пафоса, без обещаний — просто потому, что иначе не мог.
За окном расцветало солнце. Его лучи медленно расправлялись по небу, окрашивая башни дворца в золотой свет. Новый день, новое королевство, новая жизнь — и всё начиналось именно отсюда. С этого дыхания, с этого взгляда, с этой тишины.
И, когда Алисандра чуть крепче прижалась ко мне, я подумал, что, возможно, впервые за всё время мне больше не нужно было защищать. Мне просто нужно было быть рядом. И я понял — впереди будет всё: труд, ссоры, решения и бури, но если рядом она, моя принцесса, мой огонь и покой, — значит, я уже дома.
Алисандра
Драконы прибыли ещё до заката. Тяжёлые шаги, блеск чешуи, звенящее напряжение в воздухе — казалось, сам замок замер в ожидании. Их прибытие стало событием, которое потрясло всю столицу: люди выбегали на улицы, заглядывали в окна, с благоговением шептали легенды, вдруг ожившие наяву. А я стояла рядом с Кристофом, чувствуя, как его ладонь, тёплая и уверенная, будто якорь, удерживает меня в этом хрупком равновесии.
Но прежде, чем начались переговоры, состоялся суд.
Зал был полон — и воздух в нём был таким густым, что его можно было резать. На возвышении стояли те, кто ещё недавно вершил судьбы Аргарии, — теперь жалкие, сломленные, в кандалах, без магии и власти. Малкольм Стинский, мой бывший наставник, опустил глаза, будто пытался спрятаться от света, падающего из витражей. Его ближайшие соратники молча стояли, уткнувшись взглядами в пол, — тени тех, кем они были раньше.
Император Ролании и мой отец восседали рядом. На столе между ними мерцал артефакт истины — холодный, бесстрастный и неумолимый. Суд длился долго, каждое слово звучало, как удар колокола. А когда Малкольму предложили последнее слово, он молчал. Не было ни раскаяния, ни гнева — только пустота.
— Магия, использованная во зло, больше не принадлежит тебе, — произнёс мой отец.
Сияние артефакта вспыхнуло, и я увидела, как из тела Стинского будто вытянули нить света. Он вскрикнул, упал на колени — и в этот миг стал просто человеком, лишённым силы, гордости и всего. Его заковали и увели в магическую тюрьму, туда, где изолируют тех, кто осмелился бросить вызов самому порядку. Его соратники получили то же.
А вот драконов судили иначе. Их преступления должны были быть наказаны дома, в Ролании. Кристоф объяснил, что там их ждёт кара пострашнее смерти — лишение крыльев. Для дракона это всё равно что оторвать душу. Но такова цена предательства.
Вместе с императором прибыл и Маркус — знакомый мне по нашему путешествию к границе с Солнечной Долиной. Весёлый, дерзкий, всегда с шуткой наготове — теперь он стоял молча и с потухшими глазами. Его отец был среди предателей. Но парень был не один, рядом с ним стояла его мать, побледневшая и измученная. Однако по законам драконов они не становились изгоями среди своих, и именно это продемонстрировал правитель Ролании, который поднялся и подошёл к юноше, протянув ему перстень.
— Никто не в ответе за грехи своих родителей, — произнёс он спокойно. — Исправь их ошибки.
В зале повисла тишина. Маркус сжал перстень, а его мать тихо заплакала. И в тот момент я увидела, как в глазах моего отца мелькнула тень понимания — он тоже чему-то научился. Может, впервые за многие годы.
После суда начались переговоры. Голоса гремели под сводами зала — громко, уверенно, порой с нотками раздражения. Император и мой отец говорили на разных языках, но в каждом их слове звучало одно и то же: забота и страх за будущее своих народов. Они не были врагами, просто — два упрямых мужчины, каждый из которых привык держать мир в собственных руках.
Я слушала, затаив дыхание. Мир между Аргарией и Роланией — это звучало почти как сказка. Мы с Кристофом стояли чуть позади, стараясь не вмешиваться. Для того были советники, дипломаты, юристы — люди, привыкшие торговаться словами. Мы просто наблюдали: он — сдержанно, с лёгкой усмешкой на губах; я — стараясь не показать, как мне хочется подойти и взять парня за руку.
А когда собрание наконец завершилось и зал опустел, мы остались вдвоём с нашими отцами. И вот тогда началась настоящая пытка. Мир, торговля, реформы — всё это было решено. Но вот вопрос, где мы должны жить, превратился в настоящую бурю.
— Полагаю, раз уж союз заключён, жить вы будете в Аргарии, — сказал король Легарий тоном, не допускающим возражений.
— В Ролании, — хмуро отозвался отец Кристофа. — Мой сын не покинет родину.
И всё снова закружилось: аргументы, возражения, древние традиции, вопросы этикета и престолонаследия. А я стояла между ними и чувствовала, как где-то глубоко внутри вновь просыпается магия — не та, разрушительная, что рвалась из меня раньше, а мягкая и тёплая. Сила, которая хотела мира.
Кристоф бросил на меня короткий взгляд — усталый, но с той самой тенью улыбки, что всегда спасала нас от безумия. Он чуть наклонился и шепнул:
— Похоже, нас собираются делить на две части. Может, просто сбежим?
Я едва не рассмеялась вслух, прикусив губу, чтобы не выдать себя. И в тот момент поняла — где бы мы ни жили, хоть на границе двух миров, я всё равно выберу быть рядом с ним.
Пусть отцы спорят о территориях, законах и традициях. Пусть думают, что строят историю. А мы уже нашли свою — ту, что начинается не с договора, а с простого взгляда, где вся правда — в одном дыхании.
