— Ты останешься здесь — до тех пор, пока я не решу, что с тобой делать, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, в котором, однако, таилась недвусмысленная угроза. — Но запомни одно: ты не гостья в этих стенах. Ты — мой гриф. И я ещё не решил, стоит ли тебя приручать... или лучше сломать.
Он приподнялся, слегка ослабив давление, но по‑прежнему нависал надо мной, заполняя собой всё пространство — словно сама тень его власти простиралась вокруг, не оставляя места для бегства.
— Ошибаешься, — выпалила я, чувствуя, как горит кожа там, где он касался меня. — Я не гриф. Я — твой личный кошмар. И, кажется, тебе начинает нравиться, как я царапаюсь.
Аррион медленно, словно против собственной воли, поднялся с кровати и выпрямился во весь рост. Теперь он смотрел на меня сверху вниз — властный, неумолимый, с этой едва уловимой, опасной тенью улыбки на губах.
— Может быть, — произнёс он неспешно, взвешивая каждое слово. — Но ночные кошмары всегда заканчиваются с рассветом. А рассвет… наступает лишь по моей воле.
С этими словами он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но абсолютным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба моей прежней жизни.
Тишина обрушилась мгновенно — густая, осязаемая, наполненная эхом его шагов, уже растворившихся в коридоре. В этой тишине я осталась одна со своими мыслями, которые метались, как птицы в клетке.
А потом на меня обрушился запах — его запах. Тёплое дерево, горьковатый дым, тягучий тёмный мёд и что‑то ещё — острое, колючее, неуловимое… магия, навсегда въевшаяся в кожу. Лёгкий шлейф вина. И моё собственное дыхание — предательски учащённое, рваное, выдающее волнение.
Он ушёл, но его присутствие не спешило покинуть это пространство. Оно всё ещё витало в воздухе, окутывая меня невидимой сетью воспоминаний, цепляясь за каждую тень, за каждый угол, словно отказываясь отпускать.
Я лежала на смятом шелке, вжавшись в матрас, и слушала, как сердце колотится о рёбра, будто хочет вырваться наружу. Тук-тук-тук. «Сломать. Приручить». Эгоистичный, самовлюблённый индюк. Обращался со мной, как с опасной диковинкой. И от этого осознания внутри поднималась волна протеста — я не диковинка. Не игрушка. Не объект для экспериментов.
«Ладно, Юль, — прошипела я в пустоту. — Сидеть и трястись — не наш метод. Наш метод — драться. Значит, надо готовиться к драке».
С силой пнув ногой шелковое покрывало, я спрыгнула с кровати. Адреналин всё ещё гудел в крови, требуя выхода. «Личный кошмар», — повторила я про себя, начиная метаться по комнате. Пусть он не спит. Пусть ему снится моя улыбка перед левым прямым.
Но злость — плохой советчик. Её нужно обуздать, направить в нужное русло. Я резко остановилась и сделала несколько резких, коротких ударов в воздух — джебы, хуки, апперкот. Мышцы, привыкшие к дисциплине, ответили чёткими, выверенными движениями.
«Всё под контролем, — говорило мне тело. — Мы умеем это. Мы делали это тысячу раз». Но мозг парировал: «Ты никогда не делала это в другом мире, против магии, в пеньюаре и босиком».
План. Нужен был чертов план. Первым делом — осмотр поля боя, то есть моей позолоченной тюрьмы.
Я отшвырнула в сторону присланное струящееся платье. Красиво, конечно, но в этом можно только эффектно упасть. Осталась в пеньюаре — хоть какая-то свобода движений.
И началась инвентаризация. Ваза? Хрусталь. Легче пера, разобьётся о любую броню. Канделябры? Привинчены к стенам намертво. «О, — ехидно подумала я, — Тут явно был опыт с буйными пленниками.». Столы, кресла — всё монументальное, несдвигаемое. Ничего, что могло бы стать увесистой дубиной. Даже посуда была какая-то хлипкая, декоративная.
В итоге, исчерпав запасы ярости и тактического гения, я забралась на кровать, поджав под себя ноги. Глаза жгло от усталости, но стоило их закрыть — и сразу Влад. Его растерянное лицо. Остывающие суши. Полиция, которую он наверняка уже вызвал. Потом — другое лицо. Надменное, с карими глазами, полными холодного интереса. «Рассвет наступает по моей воле».
«Посмотрим, ублюдок, — мысленно проскрежетала я. — Посмотрим, чей рассвет окажется жарче».
Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и прерывистым. Я бежала по бесконечным тёмным коридорам, а за спиной, неотступно, настигала его тень. И отовсюду доносился тот самый, бархатный и ядовитый голос: «Кошечка...»
Именно сквозь этот липкий, тревожный сон пробился первый звук.
Не скрип. Не шаг. Даже не шорох.
Это было тихое, мокрое шипение — будто сама тьма выпустила воздух. Звук пустой скорлупы. Звук того, что подкрадывается.
Мой боксерский инстинкт, тот самый, что всегда будил меня за секунду до гонга, сработал мгновенно. Глаза распахнулись сами, задолго до того, как пробудилось сознание.
В полумраке комнаты, у самой двери, шевелилась тень. Не лежала — пульсировала, копошилась, словно живое существо. Плотная, маслянистая пелена медленно растекалась по стенам, поглощая тусклый свет, пробивающийся сквозь окно.
Из этой тьмы выступили двое. Их чёрные обтягивающие комбинезоны сливались с окружающей тьмой, делая фигуры почти неразличимыми. Лица скрывали маски — лишь глаза, плоские и бесстрастные, как у рептилий, сверкали холодным, нечеловеческим светом. В руках они держали короткие матовые клинки, лишённые отблесков, — оружие, созданное для бесшумной смерти.
Они двигались беззвучно, словно призраки, точно сами тени обрели форму. Ни шороха, ни вздоха — только мерное скольжение тёмных силуэтов в застывшем ночном воздухе.
Сердце заколотилось в грудной клетке, но на этот раз не от страха, а от ярости. Так вот как тут «заботятся» о пленницах? Ночные визитеры с ножами? Значит, Аррион либо лжец, либо у него самого тут не все чисто.
Одна из теней отделилась от сумрачного сгустка и бесшумно скользнула к кровати, вторая же замерла у двери, настороженно наблюдая. Их уверенность граничила с самоуверенностью — они явно считали себя хозяевами положения.
Я лежала, притворяясь спящей, размеренно дыша, но каждая мышца была натянута, как струна перед ударом. Сквозь полуприкрытые ресницы следила за приближающейся фигурой. Пять шагов… три… Он завис у кровати, словно призрак, клинок в его руке был нацелен в мою сторону.
В этот миг я начала действовать.
Рывком перекатившись через край кровати, я оказалась на полу. Рука сама потянулась к единственному, что было в досягаемости — к той самой хрустальной вазе с цветами на прикроватном столике. Одно молниеносное движение: хват за горлышко, короткий замах — и точный бросок.
Ваза, плавно вращаясь в воздухе, преодолела метр дистанции и с глухим, щелчком врезалась в висок первого наёмника. Он даже не вскрикнул, просто безвольно осел на пол, как подкошенный.
Тишина взорвалась осколками напряжения. Вторая тень, застигнутая врасплох, на долю секунды застыла в оцепенении. Этого мига мне хватило.
