Лизельда стояла возле своей экспозиции, словно прикованная к месту. Она знала, что за стенами павильона кипела жизнь — весь Хельбрук гудел от новости, что на фестиваль прибудет сам король с королевой. Но всеобщего волнения она почти не замечала. Её привела в смятение другая весть: председателем жюри выставки оказался профессор Ильсан Мондьер.
С момента, когда она узнала об этом, её била дрожь. Сколько лет прошло, а одно только воспоминание о нём всё ещё обжигало. Лизельда боялась этой встречи — и втайне жаждала её. Разве она не мечтала, что однажды жизнь столкнёт их при других обстоятельствах? Не в аудитории, где она робко ловила его снисходительные взгляды, а там, где она сможет показать, что чего-то стоит. Лизельда — уже не та “глупенькая студентка”, которую он отверг, а женщина, способная добиться успеха. Она оживила заброшенную оранжерею, спасла редкие растения, придумала и воплотила смелую концепцию выставки. Разве это не доказательство?
Но всё оказалось жестоко проще!
Он её даже не узнал…
Когда Ильсан вместе с градоначальником Бужоне подошёл к экспозиции, у Лизельды внутри всё оборвалось. Сердце ухнуло вниз, словно она снова та юная девочка, которая украдкой писала о нём в дневнике. Он почти не изменился: всё такой же красивый, подтянутый, строгий. И всё такой же высокомерный.
Ильсан окинул взглядом композицию и поморщился как от зубной боли.
— Кто автор этого безобразия? — холодно спросил он.
Лизельда выпрямилась, чувствуя, как горят щёки.
— Я, — ответила твёрдо.
— Имя? — спросил он так небрежно, будто речь шла о случайной прохожей.
Но он ведь должен был помнить! Должен!
— Лизельда, — выдохнула она.
Ни один мимический мускул не дрогнул на его лице, ничто не говорило о том, что её имя ему хоть что-то смутно напоминает. Он, который когда-то называл её “лучшей из студентов”, глядел сквозь неё, как сквозь стекло. Боль от этого была даже сильнее, чем его язвительные слова, последовавшие за этим.
— Концепция чудовищна. Публике не нужны ваши… уродцы. Выставка должна прославлять гармонию и совершенство, а не выставлять напоказ аномалии.
Лизельда слушала его, и в ней закипала смесь боли и злости. Да, он всё такой же. Но она уже не та.
— Эти растения живые, — возразила Лизельда. — Они часть природы, такой, какая она есть. Уродство тоже может быть прекрасным. Оно трогает, оно вызывает эмоции. Неужели вы не видите, профессор?
— Я вижу нарушение канонов, — сухо парировал он. — А каноны, мадемуазель, написаны не зря.
Каждая его фраза напоминала Лизельде о тех минутах, когда она студенткой стояла перед ним — маленькая, ничтожная, сражённая его презрением. Но теперь ей было, чем ответить. Каждое его замечание она встречала аргументом, каждое его презрительное “ха” — твёрдостью.
И только одно помогало Лизельде не сорваться в отчаяние — рядом был Эмиль Бельфуа. Он стоял неподалёку, с видом бесконечно ироничным, словно всё происходящее было забавным фарсом. Он не упускал случая поддеть профессора:
— Ах, месье Мондьер, вы так страстно защищаете каноны и догмы, что я готов поверить, будто именно они и есть ваши любимые цветы. Но, к сожалению, они не пахнут и не цветут.
И щёлкал затвором своей камеры, что сводило Ильсана с ума. Лизельде хотелось улыбнуться. Это была та поддержка, которой ей не хватало.
Она увлеклась спором, сжигала себя в этой словесной дуэли, когда вдруг заметила: Бельфуа исчез. Сердце кольнуло тревогой, но через несколько минут он появился снова — и не один. С ним были ван-Эльсты.
Как она обрадовалась их появлению! Эта радость была неожиданной даже для неё самой: будто пришли родные, те, кто встанет рядом, кто не оставит.
Градоначальник Бужоне вспотевший, с блестящим лбом, многократно вытертым платком, тут же кинулся к ним.
— Ах, месье, мадам, — затараторил он, — как я рад вас видеть! Тут маленькое недоразумение, сущая мелочь, но всё же… ваша работница отказывается отреагировать на замечания профессора. Будьте столь любезны, скажите ей сами, что следует привести экспозицию в надлежащий вид. Выставка вот-вот откроется!
Лизельда затаила дыхание. Сердце стучало громко, как у пойманной птицы. Терзали сомнения, всё же на чьей стороне окажутся Поль и Натали.
Но прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, пространство вокруг наполнилось какими-то едва заметными шорохами и шелестом. Что-то неуловимо изменилось. Лизельда повернулась и увидела…
В сиянии величия, словно в светлом ореоле, к ним приближались две фигуры. Она узнала их сразу. Его величество Луи-Артур и королева Мелисандра.
ГЛАВА 70. Фиаско или триумф?
Лизельда не сомневалась, что первым на появление королевских особ отреагирует градоначальник. Он вылетел им навстречу так стремительно, что едва не споткнулся о собственные ноги. Бужоне распластал руки веером, потом сложил их у сердца, наклонил голову под опасным углом и разлился речитативом:
— Ваше величество, ваше величество… Какая честь… какой свет озарил наш скромный Хельбрук! Могли ли мы когда-нибудь мечтать об этом?! Позвольте… позвольте лично провести вас по залам…
Пот с него катил градом, платочек то появлялся, то исчезал, как краплёная карта в руках фокусника. Он явно мечтал увести короля с королевой подальше от экспозиции Вальмонта — туда, где розы правильные, а гладиолусы строем.
Но королеву Мелисандру заинтересовало именно то, чего месье Бужоне не хотел ей показывать. Особенно “правое крыло” экспозиции — там, где Лизельда выставила своих любимых “уродцев”. Её величество шагнула прямо к ним с крайним удивлением на лице. Бужоне от этого шага неприлично всхлипнул, но послушно отступил, стараясь при этом всё же прикрыть своим солидным корпусом самое “косматое” растение.
Тишина сгущалась. Лизельда слышала только его нервное сопение и собственный пульс. Королева склонялась к горшкам, отступала на два шага, вновь приближалась. Изредка касалась пальцем края листа, будто проверяя, не бутафория ли это всё. В её лице не было ни отвращения, ни снисхождения — лишь пристальный интерес и какая-то мягкая сосредоточенность.
Лизельда с горькой самоиронией мысленно поздравила себя. Час её полного фиаско настал. Причём фиаско королевского размаха.
— Ваше величество, — пискнул Бужоне, сменив пурпур на зеленоватую бледность. Видимо, он уже мысленно прощался с должностью, — приношу глубочайшие извинения за это… недоразумение. Разумеется, порядок будет немедленно наведен…
Он метнул вопрошающий взгляд на профессора Ильсана, моля о спасительном слове. Тот не заставил ждать.
— Ваше величество, — пропел он, приложив руку к груди и чуть кланяясь, — ваше безупречное чувство прекрасного вынуждено сегодня терпеть эту… эту безвкусицу. Уверяю: я сам потрясён. Но, увы, как глава жюри могу лишь фиксировать несоответствия, ответственность же — на устроителях выставки и на авторе композиции.
С каждым его “безупречным” и “прекрасным” королева хмурила брови всё заметнее. Потом перевела взгляд на Лизельду:
— Это ваша работа?
Лизельда кивнула. Она уже была готова, что королева разнесёт её труды в пух и прах.
— Да, ваше величество, моя.
Ильсан почему-то решил, что ему снова нужно огласить своё мнение:
— Молодая мадмуазель, ведомая, увы, юностью и неопытностью, подвела не только себя, но и уважаемый Вальмонт, который, по простоте душевной, доверил столь ответственное поручение… — он сделал паузу, чтобы изобразить грусть, — неподготовленному человеку.
— Позвольте, — ровно сказал Поль. Он шагнул вперёд, в его голосе звучала спокойная уверенность. — Автор экспозиции — эта талантливая цветовод и садовница Вальмонт не подвела, а прославила. За короткий срок она подняла оранжерею из запустения, спасла редкие экземпляры, заставила цвести то, что никто не надеялся увидеть живым. Упорство, настойчивость, смелость и… — он улыбнулся, — иногда даже лёгкое безрассудство. В нашей суматошной вальмонтовской семье все такие.
