Мне хотелось, чтобы она кончила первой, хотелось чувствовать, как она сжимается вокруг меня в экстазе, и только потом отпустить себя следом. Но это требовало нечеловеческих усилий. Потому что с каждым её «да» и «ещё» мой мозг плавился, а член становился каменно-твёрдым и готов был взорваться в любую секунду.
И когда я уже думал, что всё, не выдержу, — её ногти впились в мои лопатки с новой силой, глубоко, до сладкой, острой боли. И это стало последней каплей.
Меня окончательно сорвало, и я, не сумев сдержаться, кончил с хриплым стоном, изливаясь в неё, и в тот же момент она кончила следом — громко, протяжно, сжимаясь вокруг меня в мощном спазме.
Но даже когда первая, самая сильная волна схлынула, я продолжал вздрагивать. Остаточные спазмы пробегали по члену, и каждая новая порция спермы выходила с запоздалой, почти ленивой пульсацией.
И едва возбуждение схлынуло, как мозг снова заработал, а в голове полыхнуло: «Чёрт! Я же кончил в неё! Прямо внутрь! Без всего!» Мысль была отрезвляющей, как ушат ледяной воды. «Ни презерватива, ни предварительного разговора, мне просто сорвало крышу, и я излился в неё до последней капли. Млять, а вдруг она это не планировала? Вдруг…»
Но додумать мысль я не успел.
Татьяна, всё ещё тяжело дыша, медленно перевела ладони с моей спины ниже — на ягодицы, сжала их крепко, властно и притянула меня к себе ещё ближе, будто не желая отпускать ни на миллиметр. Её пальцы впились в мою плоть с той самой хозяйской хваткой, которую я уже хорошо знал, и в этом жесте было всё: и принятие, и согласие, и что-то ещё — что-то почти нежное.
Она не сказала ни слова. Просто держала меня внутри, тяжело дыша, и гладила мои ягодицы кончиками пальцев — легко, почти невесомо, иногда сжимая их снова и подталкивая меня к себе.
Я смотрел ей в глаза и видел, как в них медленно гаснет тот самый хищный огонь, сменяясь чем-то более тёплым, более спокойным. Она не была в панике. Она не отталкивала меня. Наоборот — она будто говорила: «Всё в порядке. Ты там, где должен быть».
И я… я поверил, просто поверил и выдохнул, позволив себе расслабиться, чувствуя, как её тело всё ещё принимает меня, как бёдра чуть приподнимаются навстречу, принимая каждую последнюю каплю.
Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но паника ушла. Осталось только странное, глубокое спокойствие — и эта женщина подо мной, которая одним жестом сказала больше, чем можно было выразить словами.
Я всё ещё был в ней — уже не такой твёрдый, совершенно опустошённый, но всё равно не желающий выходить. Она же не шевелилась, только гладила мои ягодицы кончиками пальцев — легко, почти невесомо, иногда сжимая их снова, словно проверяя, насколько я ещё здесь, с ней.
— Охренеть, — выдохнул я.
— Это точно, — отозвалась она слабым голосом.
Прошло, наверное, несколько минут.
Мы просто лежали, восстанавливая дыхание. Я чувствовал, как её сердце бьётся — всё ещё быстро, но уже спокойнее. Чувствовал её запах. Чувствовал, как её пальцы рисуют какие-то узоры на моих ягодицах, иногда спускаясь ниже, к бёдрам, иногда поднимаясь обратно к пояснице.
А потом она чуть пошевелилась подо мной, и я ощутил, как её бёдра снова прижимаются к моим.
— Знаешь, — произнесла она тихо, и в её голосе появилась та самая знакомая хрипотца, — … а ведь я ещё не всё из того сна показала.
Я заглянул ей в глаза.
В них уже давно не было сонной нежности. В них горел яркий огонь. Тот самый. Хищный, голодный, требующий.
— Продолжим? — спросила она, и это прозвучало не как вопрос, а как вызов.
— Продолжим, — ответил я.
И мы продолжили.
В следующие несколько часов мы меняли позы, как музыканты меняют тональности. Сначала она была сверху — скакала на мне в каком-то диком, почти пьяном состоянии эйфории, запрокинув голову, а её грудь подпрыгивала в такт движениям с гипнотической, завораживающей амплитудой.
Я держал её за бёдра, помогая, но по большому счёту ей не нужна была помощь — она сама задавала ритм, сама брала то, что хотела, и вид у неё был такой, будто она заново открывает для себя собственное тело.
И меня внутри него.
Потом я перевернул её на живот — она не сопротивлялась, только тихо, довольно хмыкнула в подушку, и вошёл сзади, глубоко, держа её за бёдра.
Она застонала так громко, так откровенно, что я на секунду реально испугался за соседей. Затем мы сплетались в объятиях, перекатываясь по кровати, то смеясь над чем-то совершенно глупым — кажется, над тем, как я пытался её перевернуть и чуть не упал с кровати, — то задыхаясь от страсти, когда смех вдруг переходил в поцелуй, а поцелуй — в очередной раунд.
В какой-то момент она снова взяла всё в свои руки и сама направляла ритм — властно, требовательно, с той самой страстью, по которой я скучал. Той, от которой у меня подкашивались колени ещё в кабинете, когда она впервые посмотрела на меня своим фирменным взглядом и сказала: «Ты мой».
Время в одно мгновение потеряло смысл напрочь. Сколько мы уже? Час? Два? Три? Какая, к чёрту, разница, когда важен только жар её тела, вкус её губ, звуки её стонов и то, как она выкрикивает моё имя, когда очередной оргазм накрывает её с головой.
Я кончил снова — уже в четвёртый раз за эту бесконечную ночь, — и на этот раз она снова кончила вместе со мной, вскрикнув так громко, что я уже всерьёз начал прикидывать, сколько стоит звукоизоляция в этом доме. Её ногти впились в мои плечи, оставляя новые следы поверх старых, и эта боль — сладкая, острая, до мурашек — была идеальным завершением.
Когда закончили, мы рухнули на простыни — мокрые, сбитые в ком, — и долго лежали, глядя в потолок.
Дыхание постепенно выравнивалось. Пот остывал на коже. Сердца замедлялись.
— Знаешь, — прошептала она, не открывая глаз, — а ведь я даже не думала, что когда-нибудь… мы… вот так.
— В смысле? — спросил я.
— Ну… не в кабинете. Не на массажном столе. Не по расписанию. А просто… когда захотелось. Когда оба захотели.
Я улыбнулся.
— Мне тоже так больше нравится, — признался я, хотя где-то глубоко внутри не был до конца согласен с собственными словами.
Нет, правда, это было невероятно — вот так, без ролей, и просто вдвоём. Но та, другая Татьяна — властная, опасная, способная одним движением брови поставить меня на колени, — она тоже была мне нужна. Может, даже больше, чем я готов был признать. Просто сегодня… сегодня было время для этой Татьяны. А завтра… кто знает?
Она тихо рассмеялась и прижалась ко мне теснее. Её ладонь легла на мою грудь, прямо над сердцем, и она замерла так — слушая его биение.
— Я пойду в душ, — сказала она через минуту. — Надо смыть с себя всё это… — она обвела рукой пространство, имея в виду, видимо, и пот, и усталость, и всё то, что я на неё и в неё выплеснул.
— Давай, — ответил я. — Я пока… передохну.
Она поднялась — всё ещё обнажённая, всё ещё прекрасная — и направилась в ванную.
Я проводил её взглядом, думая о том, как странно всё сложилось. Утром я был студентом-массажистом с кучей проблем. А теперь… теперь я лежал в её постели, и мне не хотелось уходить.
Я слышал, как в ванной зашумела вода, и сразу представил, как капли стекают по её плечам, по груди, по бёдрам.
В голове сама собой нарисовалась картинка: я захожу туда, отодвигаю шторку, встаю сзади, кладу ладони на её мокрые плечи, прижимаюсь губами к шее — туда, где пахнет её шампунем и чем-то ещё, чем-то неуловимо её. Она бы откинула голову мне на плечо, прижалась бы спиной к моей груди, и мы бы стояли так под горячей водой — просто двое людей, которым хорошо вместе.
Я даже приподнялся на локте, собираясь пойти за ней. Но усталость навалилась внезапно — мягкая, тёплая, неумолимая. Я закрыл глаза, думая, что просто полежу так минутку, и тогда поспешу к ней, но… уснул раньше, чем она выключила воду.
Глава 8
Особые потребности
