Твою мать! — пронеслось в голове. — Она что, проснулась? Или… или это она во сне такое устроила?
Я приоткрыл один глаз и глянул вниз. Её глаза были закрыты. Дыхание ровное, глубокое, как у спящего человека. Но её рука… её рука лежала на моём паху и медленно, методично поглаживала член, который с каждой секундой становился всё твёрже. А её губы — млять, её губы реально сжимались вокруг моей увеличивающейся эрекции через ткань, словно она сосала леденец.
Я не знал, что делать. Разбудить её? Окликнуть? Но если она спит — это будет самое неловкое пробуждение в истории. А если не спит… если не спит, значит, это такая игра. И я, блин, не против в неё сыграть.
Возбуждение накатывало волной — горячей, тугой, неумолимой, — и член, ещё минуту назад мирно дремавший, теперь стоял по стойке смирно, упираясь в её ладонь и губы — пусть и через ткань.
Казалось, чем больше она трогала, ласкала и жевала его, тем больше он становился; а чем больше он становился, тем сильнее она сжимала — пальцы смыкались плотнее, губы работали активнее, будто она чувствовала каждое движение под тканью.
Это был какой-то порочный круг — замкнутая цепь, из которой не вырваться.
Я боялся пошевелиться.
Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, а дыхание сбилось окончательно.
Она либо очень реалистично спит и видит эротический сон с моим участием… либо давно проснулась и просто издевается.
И, чёрт возьми, я даже не знаю, какой из них пугает меня больше, а какой — возбуждает. Однако второй вариант, зная Татьяну, куда вероятнее…
Глава 7
Глубже, чем в кабинете
Твою мать! Она спит или нет? — не понимал я, пока её пальцы в это время продолжали поглаживать мой член через ткань — медленно, почти лениво. — Млять, если она правда спит, то видит самый эротичный сон в истории, а если нет…
Я опустил взгляд.
Её глаза были закрыты, ресницы чуть подрагивали, а на губах блуждала едва заметная улыбка — безмятежная и довольная. В то же время её дыхание оставалось ровным, глубоким, но её рука… её рука определённо знала, что делает.
— Татьяна… — прошептал я.
Она не ответила. Даже не шевельнулась. Только её пальцы, сжимавшие мой член через ткань, чуть дрогнули и продолжили движение — медленно, почти машинально, словно она всё ещё была где-то глубоко в своём похабном сне. Затем, спустя секунду, её губы снова прижались, и я почувствовал, как они сжимаются вокруг моего члена.
Млять… как же приятно. И как же неловко. Она ведь спит. Реально спит. И делает это не специально… наверное. Или… да нет, бред. Если бы она проснулась, она бы уже что-то сказала… или сделала.
— Татьяна, — позвал я снова, чуть громче.
Ноль реакции, только её пальцы сомкнулись вокруг члена, на этот раз увереннее, словно во сне она наконец решила закончить начатое. Губы сжались еще плотнее, и я почувствовал новое давление — она действительно посасывала ткань, и это ощущение, несмотря на всю свою нелепость, было чертовски возбуждающим.
Так, Орлов, если это продолжится, ты кончишь в штаны, как подросток, который впервые дорвался до порно-журнала.
Я осторожно положил ладонь на её плечо и легонько сжал, сказав:
— Татьяна…
Она резко вздрогнула, и её рука замерла, а губы оторвались от моих штанов, затем она медленно, очень медленно открыла глаза. Несколько секунд она смотрела на меня снизу вверх — всё ещё сонная, растерянная, не понимающая, где она и что происходит.
Потом её взгляд скользнул вниз, на её собственную ладонь, всё ещё лежащую на моём члене, и я увидел, как краска медленно заливает её щёки.
— Лёш… — выдохнула она и резко отдёрнула руку. — Я… я…
Она попыталась сесть, отстраниться, спрятать лицо, но я не дал. Я поймал её ладонь, мягко, но настойчиво, и вернул обратно — туда, где всё пульсировало и неистово требовало внимания.
— Не надо, — прошептал я. — … мне совсем не мешало.
Она замерла, глядя мне в глаза. В её взгляде боролись смущение, удивление и что-то ещё — что-то тёплое, что появлялось только тогда, когда она забывала о своей командирской броне.
— Ты уверен? — спросила она тихо.
Вместо ответа я накрыл её ладонь своей и чуть сжал, давая понять, что да, уверен. Что я хочу этого. Что я хочу её — вот такую, сонную, взъерошенную и настоящую.
Она медленно выдохнула, и на её губах появилась улыбка — мягкая, но с едва заметной искрой. Затем её пальцы снова задвигались, на этот раз увереннее, и она чуть наклонила голову, разглядывая меня с новым выражением — уже не сонным, а изучающим и предвкушающим.
— Знаешь, — произнесла она низким, грудным голосом, — мне снился сон… о тебе.
— Да? — выдохнул я, чувствуя, как её ладонь скользит вверх-вниз, как большой палец находит головку через ткань и чуть надавливает.
— Да. — она облизнула губы и чуть приподнялась на локте. — И он был… очень подробным. Очень. Я, кажется, даже помню, что именно там делала.
— И что же? — с трудом выговорил я, после чего она чуть сжала пальцы, и я тут же вздрогнул.
— Кажется… — её голос стал ниже, интимнее, — … я делала это… вот так.
И прежде чем я успел что-то ответить, она наклонилась и, не сводя с меня глаз, высвободила мой член из плена штанов и взяла головку в рот. Горячие, влажные губы сомкнулись вокруг самой чувствительной точки, и язык скользнул по уздечке — нежно, но уверенно, словно она продолжала свой сон наяву.
Я замер, чувствуя, как её губы скользят вниз по стволу, принимая меня глубже. Это было именно то, что она делала во сне — я узнавал каждое движение, каждый ритм. Только теперь это была она — настоящая, проснувшаяся, но всё ещё уязвимая.
— Это… невероятно, — прошептал я.
Она улыбнулась, не выпуская член, и я почувствовал, как её губы растягиваются в этой улыбке прямо вокруг ствола. Затем она вытащила член изо рта и посмотрела на него с тем же выражением, что и всегда, — с голодным, хищным любопытством, — но теперь в этом взгляде было что-то ещё. Что-то нежное.
— Я скучала по нему, — призналась она почти шёпотом, в это же время постукивая стволом пениса себе по щеке.
— По… нему? — я не смог сдержать улыбку.
— И по тебе, — добавила она и наклонилась, снова беря головку в рот и начиная увеличивать темп.
В следующий миг мир сузился до точки соприкосновения. Её губы — горячие, влажные, невероятно мягкие — сомкнулись вокруг самой чувствительной точки, и язык начал выписывать узоры: то кругами вокруг головки, то вдоль ствола, то дразняще скользя под уздечку.
Она не спешила. Не было той жадности, с которой она делала это в кабинете, — когда время поджимало, а где-то там ждали девочки или кто-то еще. Сейчас она делала это так, будто у нас впереди была целая вечность.
Её рука обхватила основание, губы сжались чуть плотнее, и она начала двигаться — медленно, ритмично, с идеальной амплитудой. Голова поднималась и опускалась, щёки втягивались, язык работал по всей длине, а пальцы второй руки гладили мои яйца, перебирая их с той же неспешной, почти ленивой уверенностью.
Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, чувствуя, как возбуждение накрывает с головой.
Влажные звуки, её тихое дыхание, ощущение её губ, скользящих по стволу, — всё это было похоже на медитацию. На долгую, тягучую, невыносимо приятную медитацию.
— Боже, — выдохнул я, и она ускорилась, затем взяла глубже, и я почувствовал, как её язык касается самого основания.
Чёрт… ещё немного — и я кончу! — пронеслось в голове, но она, будто почувствовав это, остановилась. Затем подняла голову, облизнулась и посмотрела на меня снизу вверх. Её губы блестели от слюны, глаза горели, а на лице было то самое выражение — сытое и довольное.
— В спальне будет удобнее, — сказала она. — Идём.
Она поднялась, взяла меня за руку и потянула за собой. Я шёл за ней по тёмному коридору, глядя на её спину, на то, как мягкие домашние шорты обтягивают бёдра, как футболка чуть задралась, открывая полоску кожи, и ловил себя на мысли, что это совершенно не похоже на то, что было у Светы.
