А посреди всего этого хаоса, как одинокий островок порядка, стоял бокал с красным вином, наполовину пустой. Рядом — бутылка, открытая, но почти полная. И тарелка с сыром — кусочки были аккуратно нарезаны, а часть уже явно съедена.
— Ого, — вырвалось у меня. — А я думал, это у меня в комнате бардак.
Татьяна бросила на меня короткий взгляд — то ли смущённый, то ли виноватый, то ли, наоборот, какой-то злобный и осуждающий за такую прямоту.
— Это не бардак, — возразила она. — Это… продуктивный хаос. И если что, я знаю, где что лежит.
— Даже этот стикер? — я указал на жёлтый квадратик, приклеенный к краю стола, а потом на такой же с другой стороны. — «Не забыть про травму Алисы». Он тут… аж в трёх экземплярах.
Она посмотрела на стикеры так, будто видела их впервые, и вдруг рассмеялась. Негромко, но искренне.
— Ладно, сдаюсь. Я правда заработалась, и это действительно можно назвать бардаком. Садись.
Она смахнула бумаги с одного края дивана, освобождая место, и жестом пригласила меня сесть.
Я опустился на мягкие подушки и огляделся.
В комнате царил полумрак — горел только торшер у дивана, — и от этого было как-то уютно. Пахло бумагой, вином и чем-то ещё — её запахом. Тем самым, который я уже знал: древесным, горьковатым, дорогим. Но сейчас он был едва уловимым, будто она не пользовалась духами весь день.
Татьяна присела на другой конец дивана — между нами, как баррикада, высилась кипа бумаг, которые она так и не удосужилась убрать, — и поджала под себя ноги.
Движение было таким домашним, таким естественным, что я на секунду засмотрелся.
В этот же момент она взяла свой бокал, сделала глоток и, чуть поморщившись — то ли от вкуса, то ли от усталости, — спросила:
— Будешь?
— Давай.
Она кивнула и, поставив бокал, поднялась с дивана. Я проводил её взглядом — футболка чуть задралась на пояснице, открывая полоску кожи, а мягкие домашние шортики обтягивали её попку ровно настолько, чтобы я на мгновение забыл, зачем вообще сюда пришёл.
Когда она скрылась на кухне, через секунду я услышал, как открылся шкафчик, звякнуло стекло.
Пока её не было, я пробежался взглядом по бумагам, разбросанным между нами. В основном — планы тренировок: таблицы с фамилиями фигуристок, расписанные по часам и дням недели. Прыжки, вращения, ОФП, растяжка. Имена мелькали знакомые: Алиса, Ирина, Софья.
У каждой был свой график, свои пометки. У Алисы — красный восклицательный знак напротив графы «Коньки — проверить заточку». У Ирины — приписка на полях: «Слишком рискует на прыжках. Контролировать». У Софьи — просто «Молодец» с восклицательным знаком и далее приписка: «Не дотягивает до остальных».
Я усмехнулся: Татьяна даже в заметках оставалась тренером.
Рядом с таблицами лежал наполовину заполненный бланк отчёта для федерации. Цифры, нормативы, фамилии. В углу бланка — жирная пометка красной ручкой: «Сдать до вторника!!!»
Три восклицательных знака? Похоже, именно этот отчёт и стал причиной сегодняшнего завала.
Я уже собирался отвести взгляд, как заметил ещё кое-что — в самом низу стопки, едва выглядывая из-под графиков, лежал лист, исписанный не таблицами, а сплошным текстом. Почерк Татьяны — размашистый, но аккуратный.
Я разобрал только первую строчку: «План подготовки к соревнованиям: индивидуальный подход».
Дальше шли какие-то заметки, но их закрывал график Ирины, и лезть глубже было бы уже совсем нагло. Да и шаги Татьяны уже слышались из кухни.
Я отдёрнул руку и сделал вид, что просто задумчиво разглядываю потолок. А в следующий миг Татьяна вернулась с бокалом в руке — точно таким же, как у неё, — и, обойдя журнальный столик, снова опустилась на свой конец дивана. Затем она протянула мне бокал, и я принял его, на секунду коснувшись пальцами её пальцев.
Татьяна плеснула мне вина — щедро, не жалея, — и снова устроилась, поджав ноги. Я тут же отпил глоток. На вкус полусухое, мягкое, но с лёгкой горчинкой. Хорошее.
— Ну, рассказывай, — сказал я. — Что тут у тебя? Судя по масштабу бедствия, ты как будто планируешь захватить мир.
Она усмехнулась и откинулась на спинку дивана.
— Если бы. — она вздохнула и обвела рукой бумаги. — Тут всего лишь отчёты и планы тренировок. Соревнования через месяц, а у меня три девочки в разной форме. Алиса восстанавливается после этих чёртовых коньков, Ирина скачет так, что я боюсь за её позвоночник, Софья… — она запнулась и бросила на меня быстрый взгляд, — … с ней вроде всё в порядке, но я вижу, что она недотягивает. А ещё федерация требует план подготовки, а у меня даже черновика нет. И плюс эта история с матерью Алисы, которая мне весь мозг вынесла… — она замолчала, отпила глоток и закрыла глаза. — В общем, из-за всего этого я и забыла о встрече, — закончила она. — Ещё раз прости.
— Да ничего, правда. — ответил я. — Я бы тоже на твоём месте забыл.
Она открыла глаза и посмотрела на меня с лёгким любопытством.
— Ты вообще-то всегда пунктуален, — заметила она. — Так что не думаю, что ты бы забыл. И если честно… я не ожидала, что ты согласишься приехать.
— Почему? — спросил я, слегка удивившись.
Она чуть улыбнулась — той самой улыбкой, в которой всегда было что-то недосказанное.
— Не знаю. Вдруг у тебя дела. Или другие планы. Или ты не захочешь… ступать на эту новую ступеньку.
Другие планы… млять? Если бы она только знала, какие именно планы были у меня вчера. И с кем.
Но следом в голове зацепилось другое слово: «ступенька».
Новая ступенька? Что она имела в виду? Что мы перешли на какой-то новый уровень? Но на какой, чёрт возьми? Раньше у нас всё было просто: она — начальница, я — массажист, и между нами — только кабинет, массажный стол и её бесконечная власть.
А теперь я сижу у неё дома, на её диване, пью её вино и смотрю, как она, уставшая и взъерошенная, поджимает под себя ноги, кушает сыр и жалуется на работу. Это что… и есть та самая «ступенька»? Переход от «трахни меня в кабинете» к «давай просто посидим вместе»?
Твою мать… похоже, это и вправду шаг к чему-то более… серьёзному…
Млять! Я даже не знаю, пугает меня это или, наоборот, странным образом устраивает? В конце концов, из всех женщин, с которыми меня свела жизнь за последние две недели, Татьяна была единственной, кто не пыталась играть. Она просто брала то, что хотела. И я, кажется, в свою очередь каждый раз получал то, что желал всем сердцем.
— Никаких планов, — соврал я. — Только учёба.
— Учёба, — повторила она задумчиво. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?
— Пытаюсь, — ответил я и отпил вина. — Вот сейчас, например.
Татьяна улыбнулась уже теплее и потянулась к тарелке. Я только теперь заметил, что помимо сыра там лежали и виноградины, а сам сыр был с вкраплениями орешков.
Она взяла кусочек, отправила в рот и кивнула мне: угощайся. Я последовал её примеру: мягкий сыр в сочетании с хрустящим, по-моему, грецким орехом давал неожиданно приятный вкус.
— Вкусно, — заметил я. — Не знал, что сыр с орешками так хорошо сочетается с вином.
— Это… мой экстренный набор, — призналась она. — Когда весь день работаешь и забываешь поесть. Сыр даёт калории, а виноград создаёт иллюзию, что я питаюсь правильно.
Я усмехнулся и взял виноградину. Она была прохладной и сладкой, а после солоноватого сыра это был почти десерт.
Следующие несколько минут мы сидели молча. Но это молчание не было неловким — скорее уютным.
Я смотрел на неё и думал о том, какой разной она может быть. Там, на работе, — властная, строгая, собранная и желанная. А здесь, дома, — простая, уставшая, взъерошенная, в простой футболке и с бокалом вина. И эта вторая Татьяна нравилась мне не меньше первой. Но… не пропадает ощущение, что чего-то не хватает…
Я смотрел на неё — расслабленную, домашнюю, уютную — и чувствовал странную пустоту. Там, на работе, в каждом её взгляде был вызов. В каждом прикосновении — искра опасности. Я никогда не знал, что она сделает в следующую секунду: прикажет, поцелует, отчитает или утащит в кабинет. И это чувство — что я хожу по лезвию, что я никогда не контролирую ситуацию до конца, — возбуждало не меньше, чем её соблазнительное тело.
