Слова матери, полные манипуляций и отчаяния. Гнев отца, приправленный страхом потерять последние крохи влияния. И Тони… его спокойные, обтекаемые намёки, которые резали глубже любых прямых обвинений. Вдруг он замешан во всём этом?
Рихард смотрел в темноту за окном, но взгляд его был сосредоточенным, аналитическим. Он обдумывал. Собирал пазл.
Мы не поехали прямо в город. Примерно на полпути он приказал кучеру свернуть к одиноко стоявшей на обочине постоялой таверне «У Сломанного Колеса». Небольшое, пропахшее дымом и жареным мясом заведение было почти пустым в этот поздний час.
— Подкрепимся, — коротко бросил Рихард, помогая мне выйти. — И поговорим.
Мы уселись в углу, за грубым деревянным столом. Он заказал два простых рагу и кувшин тёплого сидра. Когда еду принесли, он отодвинул тарелку и, облокотившись на стол, посмотрел на меня.
— Итак, — начал он тихо.
— Твоей семье смерть Энзо была бы выгодна. Развязала бы им руки, сняла угрозу потери титула и, возможно, даже открыла бы новые возможности, всё досталось бы тебе, как вдове. Ну, почти всё. Вдовья доля не мала сейчас — если бы они успели правильно распорядиться наследством до того, как его родня предъявит права. Твой брат намекал на это?
Я взяла кубок с сидром, чтобы согреть дрожащие пальцы.
— Он не говорил этого прямо. Но… да. Он сказал, что тот, кто ударил Энзо, «предотвращал новые проблемы». И что теперь, с нашей связью, Энзо будет биться до конца, мстить всем. Что игра стала опасной. Он называл это игрой, — я с отвращением выдохнула это слово.
Рихард кивнул, его глаза сузились.
— Игра, именно так они на это смотрят. Люди, пешки, жизни, ставки. — Он отпил сидра, поставил кубок со стуком.
— Твой брат, судя по всему, не просто праздный бездельник. У него острый ум и… холодная натура. Он мог организовать нападение. У него был мотив. И возможность, хаос на балу, его собственное «случайное» отсутствие в тот момент…
— Но зачем тогда намекать мне? — спросила я. — Зачем рисковать?
— Чтобы посеять сомнения. Чтобы направить наше подозрение в нужное ему русло. Или… чтобы предупредить. В своём странном, извращённом понимании семейных уз. — Рихард провёл рукой по лицу, и в его движениях впервые за весь день промелькнула усталость.
— Его слова о «союзниках в неожиданных местах»… Это может значить что угодно. От подкупленной служанки в особняке Крешенци до кого-то в моём штабе. Или… — он замолчал, и его взгляд стал тяжёлым, — или он намекал на Сильвию. Их неожиданный союз. Они оба — игроки. И оба используют Энзо, как дурака. Но у каждого свои цели.
Я почувствовала, как холодный ужас снова подкрадывается к сердцу.
— Ты думаешь, они могут… договориться? Сильвия и моя семья?
— Не напрямую. Но их интересы сейчас совпадают: ослабить Энзо, дискредитировать нас, сохранить статус, который их устраивает. Твоя семья хочет титул и безопасность. Сильвия… Сильвия хочет хаоса, в котором она сможет ловить рыбку. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки.
— Твоих родителей и брата стоит держать под подозрением. Я отправлю людей. Незаметно. Пусть узнают, с кем Тони общается, куда ездит, на что тратит деньги. И проследят за перемещениями твоего отца. Если они что-то замышляют, мы должны узнать об этом раньше, чем будет нанесён удар.
Его слова были спокойными, деловыми, но за ними стояла стальная решимость. Он снова был генералом, планирующим операцию.
— А что… что с нами? — тихо спросила я. — Что мы будем делать?
Он протянул руку через стол и взял мою. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.
— Мы будем жить. Готовиться к следующему слушанию о разводе. И будем начеку. Я усилил охрану вокруг дома. — Он сжал мою ладонь.
— Я не позволю им причинить тебе вред, Элиза. Никому.
И в этот момент, среди запаха дешёвой еды и табака, в убогой придорожной таверне, я почувствовала себя в большей безопасности, чем за всеми дубовыми дверями и шёлковыми обоями родительского поместья.
Дорога до города и до его дома пролетела в тишине. Когда карета остановилась у знакомого каменного здания, я чуть не заснула, опершись на его плечо.
Но сонливость мгновенно испарилась, едва мы поднялись на крыльцо. Дверь распахнулась, прежде чем Рихард успел достать ключ.
На пороге, освещённая светом из прихожей, стояла Фрида. Её лицо было багровым от гнева, руки упёрты в бока. Рядом, в тени, молча маячила прямая, сухощавая фигура Амеля.
— Ну наконец-то! — прогремела она, и её голос, обычно такой бодрый, сейчас звучал как пила по металлу.
— Я уже всех святых перебрала и обратно собрала! Где вы шлялись⁈ Весточку хотя бы могли подать! После всего, что было на том проклятом балу — взрывы, стрельба, покушения! А вы взяли и сгинули на целый день! У меня, у старухи, сердце не железное, Рихард Вальтер! Я тут места себе не находила, думала, вас уже в канаве нашли!
Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но Фрида уже набросилась на Рихарда:
— Безответственный! Плохой! Я тебя пеленала, на руках носила, а ты — даже телеграмму старой няньке отправить не додумался! У меня давление подскочило, я Амелю весь день уши прожужжала! Глаза бы мои на вас не глядели!
Рихард стоял под этим шквалом, слегка наклонив голову, как под градом. На его лице было выражение привычного, уставшего терпения.
— Фрида, мы…
— Молчи! — отрезала она, но её гнев уже начинал сходить на нет, сменяясь облегчением, что мы целы.
— Ладно, заходите уже, замерзшие, наверное. Чай буду гнать.
Она развернулась и засеменила вглубь дома, по пути крича Амелю:
— Любовь моя, дрова в камин подбрось, тут они окоченевшие с улицы явились!
Амель молча кивнул, бросил на нас свой спокойный, всё понимающий взгляд и последовал за женой.
Через десять минут мы сидели в гостиной Рихарда перед потрескивающим камином, согревая руки о толстые фаянсовые кружки с крепким, сладким чаем. Фрида, успокоившись, расхаживала по комнате, ворча под нос.
— Время-то какое пошло, — завела она свою любимую тему.
— Неспокойное. Раньше, бывало, хоть на улице в палатке ночуй — никто не тронет. Честное слово, дикарь какой-нибудь учтивее этих наших аристократов с их интригами да ножами в спину будет. А сейчас? В собственном доме не безопасно. На балу — взрывы. По улицам — нападения. Куда катится мир-то?
— Мир всегда был таким, Фрида, — тихо сказал Амель, не отрываясь от починки какой-то старой пряжки у камина.
— Просто раньше мы были моложе и глупее. Или жили в другом его углу.
Фрида фыркнула.
— В другом углу, говоришь… Может, и правда. — Она вдруг остановилась и посмотрела на меня своим острым, пронзительным взглядом.
— В моём мире безопаснее было. А тут что?
Я смутилась, не поняв, к чему она клонит.
— Я… я не знаю, о чём вы.
— А я о том, — Фрида подошла и села в кресло напротив, устроившись поудобнее, будто собиралась рассказывать сказку.
— Что я, вот, не совсем отсюда. Не ахти какая тайна для своих, — она кивнула на Рихарда, который слушал, не выражая удивления.
— Амель знает. Давно.
Я широко раскрыла глаза.
— Что вы имеете в виду?
— Имею в виду, что я — попаданка, — выпалила Фрида, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.
— Попала сюда, ой, лет… да уже и не сосчитать. Совсем из другого места. Где драконы — в книжках, а по улицам железные кони ездят, и свет в домах нормальный есть.
Я не могла вымолвить ни слова. Я слышала сказки о людях из иных миров, что когда-то их было много тут, но не думала, что Фрида из них.
— Раньше, — продолжала Фрида, и её голос стал тише, серьёзнее, — таких, как я, считали нечистью. Вещательницами. Или просто сумасшедшими. Часто казнили. Сжигали. Чтобы не смущала народ. — Она посмотрела на свои натруженные руки.
— Мне повезло. Потом научилась, приноровилась, к Амелю работать пошла. Развелась с первым мужем. Вышла замуж за этого вот молчуна. — она ласково ткнула в сторону Амеля, — служила в богатых домах, потом к семейству Вальтеров прибилась. Нянчила этого каменного болвана, — кивок на Рихарда.
