Вчерашнее возрождение (ЛП) - Бейли Тесса

— Нет.

Паника окрасила его глаза в моховой оттенок. — Я могу убить тебя в таком состоянии.

— Не убьешь. — Джинни заставила себя расслабиться и выровнять свое прерывистое дыхание. Приказала своим бедрам перестать сжимать его бока, а тазу — перестать двигаться. То, что она задевала натянувшуюся ширинку его джинсов и искушала его взять свое, никак не помогало его душевному состоянию. — Поцелуй меня, — выдохнула она ему в губы. — Мы замедлимся.

Его смех был болезненным. — Поцелуи не вдохновят меня идти медленно.

— Посмотри на меня. — Она погладила его по щеке. — Посмотри на меня.

Он прижался своим лбом к её лбу и осторожно пригубил её рот. Их языки встретились в мимолетной ласке, всего лишь легкое касание, но он застонал так, словно обжегся. Джинни запустила пальцы в его волосы, царапая ногтями кожу головы, и позволила их ртам слиться в медленном, ритмичном танце, от которого её лоно становилось горячим и требовательным. Но сама она оставалась неподвижной, вновь покоряясь сдержанной страсти его поцелуя, пока, наконец, не была вознаграждена тем, что Джонас опустил бедра в колыбель её ног; трение денима заставило её подавить крик в горле.

Джонас замер, удерживая их рты посреди поцелуя, и потянулся вниз, чтобы расстегнуть молнию на штанах; всё, абсолютно всё балансировало на острие бритвы. Их взгляды скрестились и оставались прикованы друг к другу, пока он обхватывал свой член ладонью, тихо ругаясь, когда тот коснулся её влажного лона. — Я хочу знать, если тебе будет больно, любовь моя… — Его челюсть сжалась так сильно, что едва не треснула. — Но я также боюсь, что если ты закричишь от боли, моя душа нахрен покинет мое тело.

Она покачала головой. — Это неизбежно, помнишь?

— Да.

— Тогда доверься этому.

Нежность, покорность, похоть волнами сменяли друг друга на его лице. Он намертво слил их рты и провел рукой вниз, зажав себя между их телами и водя плотной головкой из стороны в сторону у её входа. — Христе, будь со мной, прошу. Удержи меня, — процедил он сквозь зубы, прежде чем толкнуть бедра вперед и вогнать каждый твердый дюйм себя внутрь неё.

Его звериный рык почти оглушил Джинни, но она была благодарна за это, потому что он заглушил её потрясенный всхлип.

Боль пробила бреши в эйфории, которой одарил её его рот. Но ощущение того, что она баюкает его плоть внутри своего тела, было трепетом, притупившим остроту боли. Она позволила мышцам шеи расслабиться, прикрыла веки и упивалась знанием того, каков он внутри неё — огромный и бескомпромиссный. Настоящий мужчина.

— Пара, — прошептала она.

Затуманенные похотью глаза Джонаса отыскали глаза Джинни, и она позволила ему увидеть её полное понимание каждого аспекта этого слова. Она не просто будет поддерживать его жизнь, она будет питать его душу — а он будет делать то же самое для неё. Бесконечно.

Бессловесное послание пронеслось между ними на крыльях бархата, навеки скрепляя их судьбу в книгах истории, и Джонас начал двигаться, обнажив зубы, с напрягшимися жилами на шее. И боли больше не было, остался лишь её мокрый, принимающий прием плоти этого человека. Этого человека, которого она любила.

— Пара, — прохрипел он ей в шею, и его движения становились всё более неистовыми; его бедра толкались, сталкиваясь с её податливыми. — Моя единственная. Моя единственная. Прими меня так глубоко, как только сможешь выдержать.

— Отдайся мне полностью. Я выдержу всё.

— Джинни, — предупредил он, а затем надломленно выдохнул. — О, блять, Джинни.

Лампа на её прикроватной тумбочке треснула и зашипела. Краем глаза она могла бы поклясться, что огни на горизонте Кони-Айленда потускнели, а затем вспыхнули с большей силой, но больше ничего воспринимать она не могла. Только не тогда, когда рот Джонаса впивался в её губы на правах хозяина, а его руки подхватили её под ягодицы, надежно фиксируя на месте, пока его темп перерастал в безумие.

— Столько ерзанья. Держи свою тугую киску ровно там, где она есть, любовь моя, иначе я решу, что ты пытаешься отнять её у меня. Мы не можем этого допустить.

О Господи. О Господи.

Развязка подбиралась к ней всё ближе, подгоняемая полным отсутствием контроля у Джонаса. Ей это нравилось. Нет, она обожала это. Эту сумасшедшую скорость, с которой он овладевал ею как своей парой, его хриплые выкрики её имени, добрый, честный пот, который он оставил на её теле.

Она прижала подошвы ног к его бедрам и слушала череду ругательств, летящих в её волосы. Они звучат как великолепный гимн, и ей хотелось запомнить их и распевать вслух, весь день, каждый день — как доказательство того, что она для этого человека одновременно спасение и яд в равной мере.

— Посмотри на себя: стонешь и пытаешься раздвинуть ноги еще шире для меня, когда тебе следовало бы ужасаться. Красивая, безрассудная девчонка.

Джонас изменил угол, вжимаясь своим стволом прямо в её клитор грубыми, притирочными движениями, и романтическая дымка Джинни была разнесена в щепки чистой, первобытной похотью. Её спина выгнулась со стоном, а зелень в глазах Джонаса завихрилась, удерживая её в рабстве. Она не думала, она просто повиновалась импульсам своего тела, потянулась вниз и впилась ногтями в его ягодицы, заставляя его двигаться быстрее и без конца повторяя: «Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся…»

После этого всё завертелось слишком быстро.

Быстро и триумфально.

— Если бы твоя кровь не могла поддерживать мою жизнь, Джинни, — прорычал он, закидывая её колени высоко и перебрасывая их через свои плечи. — Клянусь, эта киска справилась бы.

Он вошел в неё глубоко, новый угол открыл этой скользкой, плотной части его тела беспрепятственный доступ к самой заветной точке — и она не могла пошевелить бедрами, чтобы податься навстречу или притереться, ей оставалось только принимать это. Откуда-то из далеких краев доносился громкий стук, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это вся кровать бьется о стену.

Эта дикость окончательно её добила.

Или, возможно, дело было в том, что она видела, как Джонас вонзает клыки в её запястье, за чем последовало дальнейшее разбухание и пульсация его плоти внутри неё. Знание, что он близок к обретению невообразимого блаженства после целой жизни, проведенной в лишениях. Его тело напряглось одновременно с её собственным, его рот отпустил её запястье, а пальцы судорожно впились в кожу, притягивая тела друг к другу любым возможным способом.

Расплавленный жар хлынул внутрь Джинни, волшебным, наркотическим образом смешиваясь с её собственным экстазом, и она обнаружила себя распростертой на матрасе под вампиром в разгар его оргазма — и эту картину она запомнит на всю оставшуюся жизнь. Его невидящие глаза, обнаженные клыки, запрокинутая голова. Его повторяющийся стон с её именем.

— Джинни. Бляяяять. — Он потянулся к её рту так, словно боялся, что произойдет, если он не поцелует её. — Тебе так хорошо. Это так хорошо.

Когда мгновение спустя он обессиленно рухнул на неё, она никогда еще не была так благодарна за стук его сердца, потому что слышала, как оно бешено колотится, идеально попадая в её собственный темп, и она так сильно любила его в этот миг, что слезы подступили к горлу.

Он поднял голову, и на его лице живым чувством отразилась тревога. — Тебе больно?

— Нет, красавчик, — выговорила она между короткими вдохами, позволяя ему защитным жестом прижать себя к своему боку. — Нет, я в полном порядке.

— Более верных слов никогда не произносилось, — хрипло сказал он ей в шею, вдыхая её запах так, словно уже проголодался по новому блюду из неё. — Ты удовлетворена, моя пара?

— Да. Огромное, абсолютное «да».

Его облегченный выдох шевельнул её волосы. — Пока ты будешь спать сегодня ночью, я попробую подобрать адекватные слова, чтобы описать то, что мы сделали, если такие слова вообще существуют. — Он крепко сжал её в объятиях, пряча её голову под своим подбородком, пока его сердце дико стучало прямо ей в ухо. — А пока… достаточно сказать, что ты — магия. Боже мой, Джинни. Ты… моя магия.