Страх и другие языки любви (ЛП) - Вайнс Аведа

Элиа дюйм за дюймом заползают внутрь и прижимаются спиной к прохладному камню, подтянув колени к груди и затаив дыхание. Они зажимают рот рукой, когда тишина вокруг теплицы меняется, и звуки начинают просачиваться, как из протекающего крана.

Раздаются глухие удары — слишком медленные для шагов. Затем стрекотание, как у насекомого, семенящий звук, от которого сводит желудок. Скрежещущий, тянущийся звук, похожий на трение металла о металл, и Элиа борются с дрожью, из-за которой их колени могут удариться о стол.

Они ничего не видят за листвой, только мелькание света в промежутках, всё замирает, когда тени приближаются. Голос, который они не уверены, что узнают, поет, обращаясь к сводчатому потолку.

— Где вы, котеночек?

Это Ужас. Они знают, что это он, даже если их память не может быть уверена. Элиа пытаются вплавить свой позвоночник в стену, словно это может удержать их от того, чтобы не закричать во влажную от пота ладонь. Теневая фигура движется по ту сторону столов, разбиваясь на пугающие осколки сквозь паутину растений.

— Пойдем поиграем со мной, котенок...

Фигура огибает конец ряда. Теперь она всего в нескольких футах, неспешно приближаясь... пока не останавливается прямо перед ними. Их глаза зажмуриваются, но мысль о том, чтобы не видеть надвигающегося, заставляет их распахнуть веки, изо всех сил стараясь не шевелиться под тенью, падающей на их ноги.

Элиа закрывают нос рукой, чтобы звук панического дыхания не привлек внимания. Из груди Ужаса вырывается низкий смешок — их бедра сжимаются, сопротивляясь желанию.

— Я вижу тебя, котенок.

Горшки с грохотом разлетаются вдребезги, когда Ужас опрокидывает стол, его теневая фигура мечется, разрывая растения и скамьи — но Элиа видят свет сквозь лозы, которые он сорвал.

Он их не заметил. Его буйство продолжается, он крушит столы, пока металлические инструменты со звоном падают на землю. Элиа протискиваются мимо, ровно на таком расстоянии, чтобы не задеть его фигуру, карабкаясь к отверстию в ржавой металлической обшивке.

Они отгибают ее, стиснув зубы, когда она протестующе скрежещет, но ночной ужас отвлекся, разрушая теплицу в их поисках. Металл впивается им в ребра, когда они протискиваются в дыру и снова ощущают под руками милосердную, спасительную землю.

Никогда еще кошмар не пах так свежо, пронизанный холодным, бодрящим запахом дождя. Они глотают воздух, как ледяную воду, замедляясь лишь тогда, когда стая ворон склоняет головы. Элиа крадутся по дуге, осторожно, чтобы не потревожить птиц, прежде чем нырнуть в очередной ряд кукурузы. Шуршание в теплице отдаляется. Монстры настигнут их через несколько мгновений, и единственное место, куда им остается идти, это...

Эта мысль оседает свинцом в животе. Поместье было там столько, сколько они себя помнят, с тех пор как они стали достаточно высокими, чтобы разглядеть сквозь стебли его зловещие очертания, пугающие даже тогда, когда оно было не более чем точкой вдалеке.

Однажды они наткнулись на него еще до начала погони. Гигантское здание с затененными дверями и окнами, словно ревущее чудовище, раскинулось на фоне пейзажа. Покрытое пылью и мраком, заросшее и осыпающееся, заброшенное и всё же так пугающе наполненное чем-то.

Они никогда не были внутри. Никогда не прикасались к нему: даже к внешнему камню. Недосягаемая часть сна, к которой они никогда не смели приблизиться. Потому что, когда во сне все затихало, и они напрягали слух, чтобы услышать хоть что-то за грохотом сердца в ушах, они могли бы поклясться, что фундамент шевелился, так как поместье дышит вместе с ними.

Но бежать больше некуда. Кукуруза тянется бесконечно, но они не могут вечно прятаться среди истощенных стеблей. Поместье — единственный выход, и они выбирают его, устремляясь в сторону здания. Вороны, мимо которых они прошли, в исступлении взмывают в небо у них за спиной, Элиа ускоряет шаг, перенося вес на носки, пока они мчатся сквозь стебли.

Поместье спит перед ними. Никакой двери не видно, только открытый вход, усыпанный мертвыми листьями и грязью — словно Элиа ступают в собственную могилу. Лишь добравшись до вершины наружных мраморных ступеней, они рискуют бросить взгляд назад, на поля.

Ничто не движется: только легкий ветер. А затем две линии вдалеке, прорезающие стебли, как мстительные стрелы. Не остается ничего другого, кроме как войти в поместье. Упереться в дверной косяк, стиснув зубы, пока они не отрывают пальцы и не шагают внутрь.

Тьма проносится мимо, засасывая их глубже в дом. Пыль укрывает каминную полку, серый свет сводчатого окна падает на пылинки, танцующие в воздухе. Если Элиа прищурятся, они могут разглядеть простыни, наброшенные на диваны, пианино, столы. Как их разум создал всё это? Ведь... это должно быть их рук дело, верно? Или что-то уже было здесь?

Звук хлещущих стеблей приближается. Элиа продвигаются вглубь дома, свет меркнет, когда они добираются до парадной лестницы. Богато украшенная и замысловатая, она скрипит, пока они крадутся вверх по ступеням, не сводя глаз с парадного входа в ожидании, что сюда что-то ворвется.

Длинные ковры ведут по еще более длинным коридорам на втором этаже. И в конце коридора кто-то есть — но это всего лишь Элиа. Требуется мгновение, чтобы узнать зеркала в обоих концах коридора, мерцающие канделябры на столиках под ними. Элиа выдыхают, проклиная свой разум за то, что он запихнул в этот дом всё жуткое, что только смог откопать, чтобы свести их с ума.

Что-то волочится по полу внизу. Элиа поднимаются на носочки и скользят в первую попавшуюся комнату. Их колено сталкивается с ножкой, и они отчаянно пытаются не дать предметам с грохотом упасть на пол, напрягая каждую мышцу, пока глаза привыкают к темноте. Ножка принадлежит вычурному комоду, который они едва не опрокинули. В центре комнаты стоит кровать с балдахином, ее штора откинута бархатным шнуром. Холодок пробегает по затылку Элиа при виде... вещей. Как будто кто-то был здесь, живет здесь, в поместье их воображения. Они возвращают безделушки на место, молясь, чтобы ковер приглушил их шаги, пока они на цыпочках пробираются к другим дверям.

Одна богато обставленная комната за другой, уводящие всё глубже в дом. Головокружительно, сбивающе с толку, каждая комната — точная копия предыдущей, пока наконец они не выходят в очередной коридор. Никаких окон: только зловещий красный свет, который подавляет все чувства Элиа. В дальних концах мерцают свечи, освещая одинаковые зеркала, в которых отражается маленькая фигурка Элиа, крадущаяся в темноте.

Половица скрипит под их ногой. Они замирают, глядя в свои глаза в зеркале. Ответный звук раздается издалека — с той стороны, откуда они пришли? Или... откуда-то из глубины?

Откуда-то, где их поджидают?

В зеркале дымок кружит над их головой, но затем исчезает — просто дым от свечей. По крайней мере, они себя в этом убеждают.

— Котенок.

Слово царапает их спину. Они не могут пошевелиться, оказавшись в ловушке под взглядом невидимого хищника, не находя ничего, кроме темноты и острой жажды внутри себя. Страх должен быть единственной эмоцией, до которой они могут дотянуться, но их мысли распутываются от низкого, хриплого голоса над самым ухом.

Воздух проносится мимо них по коридору, как ветер сквозь кукурузу, вызывая мурашки на ногах — но он исчезает так же быстро, сменяясь ощущением пальца, накручивающего единственную прядь их волос, пока они не вздрагивают.

Позади раздается смех. Они резко оборачиваются — но там ничего нет. Лишь абсолютная пустота, что-то исчезающее за углом, когда дверь в коридоре плавно приоткрывается.

Коридор кренится, как в комнате смеха. Или... им так кажется, пока они пошатываются, пытаясь найти опору о стену. Элиа удаляются от смеха, но что-то меняется в зеркале — тень нависает у них за спиной, пока они не оборачиваются, чтобы встретиться с ней.

Ничего... а затем призрак дыхания на их шее. Стон срывается с их губ, и их руки шарят в темноте, не понимая, пытаются ли они оттолкнуть что-то или притянуть поближе. Но коридор пуст, если не считать их раскрасневшегося, взлохмаченного отражения и одинокого биения их сердца.