Неслучайное совпадение (ЛП) - Рэй Рокси

Конечно, мы говорили свои «привет» и «пока». Свои «как дела». Говорили о наших обязанностях. Но ничего сверх этого. Я не знаю, оставался ли его любимым фильмом «Нечто» Джона Карпентера. Я даже не знаю, любил ли он суши. А ведь мы братья.

Были.

Это время закончилось. Оно исчезло прежде, чем я вообще понял, что такое возможно, а теперь я… я…

Кто я?

Больше не третий сын, больше не средний ребёнок. Я столько лет строил себя вокруг этой роли. Что от меня осталось, если её больше нет?

— Тук-тук, — произносит мягкий голос вместе с тихим стуком в дверь.

— Входи.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Черри, и я слушаю, как она входит в зал прощания и медленно подходит ко мне.

— Люди только начинают прибывать. У нас часть охраны работает парковщиками, и прямо сейчас они проводят скрытые проверки и докладывают обо всём.

— Уверен, все эти данные радуют Криса, — бормочу, всё ещё глядя на гроб Лютера. Боже, я даже не знаю, чем мой старший брат любил заниматься, чтобы расслабиться, кроме бега. Играл ли он в видеоигры, как Джексон? Читал, как Крис? Гладил ближайшее животное, какое мог найти, как Пенелопа?

— Забавно, а я бы подумала, что куча данных — это скорее твоё.

Она права. Обычно я находил бы утешение в цифрах и наборах данных. Потому что именно это я приносил в семью.

Всё, конечно, сильно изменилось.

— Когда-то было. Теперь уже не так помогает.

Черри кладёт руку мне на предплечье.

— Хочешь поговорить о настоящем шедевре, который ты тут рисуешь?

Я улыбаюсь — едва заметно, но всё же. Трудно поверить, что прошло чуть больше полутора недель с тех пор, как я вошёл в то жуткое место преступления, а потом встретил не-совсем-экстрасенса. С тех пор как ей пришла идея использовать похороны как ловушку, наши дни слились в сплошную подготовку.

Я до сих пор не в особом восторге от мысли, что Пенелопа покинула своё безопасное место, чтобы рисковать жизнью вместе с нами в Америке, но, к счастью, она добралась домой с целым сопровождением охраны после частного рейса вместо обычного коммерческого. И хотя я был так рад увидеть её и впервые за два года обнять, мне всё равно очень не по себе от того, что она так напрямую оказалась в опасности.

— Не в этот раз. Я предельно ясно осознаю всё, что чувствую, — и коктейль выходит ещё тот. Но всё же под тяжестью и путаницей всего этого приятно знать, что Черри видит меня именно таким, какой я есть, видит, что мои эмоции творят внутри, и не осуждает меня за это.

Она и правда нечто особенное.

— Понимаю, — она молчит пару секунд, а я уже успел усвоить: это значит, что у неё одновременно проносится примерно дюжина разных мыслей со скоростью около восемьдесят километров в час. Я не могу представить, каково это — жить в её голове, и, хотя восхищаюсь тем, на что она способна, это, должно быть, выматывает. — Хочешь рассказать мне о них?

— О моём отце и брате?

— Да.

— Уверен, ты провела своё исследование.

Черри очень умело выясняет всё, что ей только может понадобиться по любой теме, ныряя глубоко в интернет. Я не знаю, это особенность СДВГ или что-то в её способностях заставляет её поглощать информацию, как двухэтажный сэндвич с двойной порцией маринованных огурчиков, но не спрашиваю. Не стоит разрушать мистику.

— Ну, да, провела. Но это не они. Конечно, я знаю, что твоего отца звали Каспиан, а брата — Лютер. Знаю, что твой отец после смерти жены так и не женился снова, а твой брат ни разу не заключал брачный контракт, по крайней мере, такой, который дошёл бы до юридически зарегистрированного соглашения. Я знаю их дни рождения. Знаю, в каких колледжах они учились. Но это не они. Это не то, что важно.

И снова, даже без экстрасенсорных сил, Черри точно знает, что творится у меня в голове. Это и правда жутковато.

— Если бы я рассказывала тебе о своей матери, я бы сказала, что она была сильной, да, и притягательной. Но первая история, которую я, наверное, рассказала бы, была бы о том периоде, через который проходит каждый ребёнок, когда я была уверена, что под моей кроватью живёт монстр.

Я закрываю глаза, представляя историю, которую она сплетает. Как ни странно, мне легко мысленно увидеть Черри маленьким ребёнком: платиново-светлые волосы почти прозрачные, щёки округлённые детской пухлостью.

— Простые проверки не помогали. Мне всё равно снились ужасные кошмары, и я клялась, что чувствую, как оно приподнимает кровать. Так что, когда из-за недосыпа у меня начались детские мигрени, мама устроила для меня круг прорицания и разыграла ритуал изгнания. Я говорю про полный набор: свечи, музыка, стук и гонг. Она выложилась на все сто. А чтобы я точно чувствовала себя в безопасности, она взяла раскладушку и целую неделю каждую ночь спала рядом с моей кроватью.

Черри улыбается этим воспоминаниям.

— Вот такой она была. Вот что имеет значение. И ещё то, как она постоянно забывала, что очки у неё на голове, когда искала их. И как прямо перед приходом клиента спрашивала, нет ли у неё помады на зубах, а потом показывала мне самую дурацкую улыбку на свете. Она была ароматом чёрного кофе утром, после обеда и после ужина. Мягкими объятиями и ещё более мягкими словами. Всеми книгами и этим особенным запахом бумаги. Она была бо̀льшим, чем я когда-либо смогу тебе рассказать. Гораздо бо̀льшим.

Наконец она поворачивается и смотрит на меня. Даже боковым зрением я вижу, что её разноцветные глаза смотрят на меня умоляюще.

— Так что да, если хочешь, почему бы тебе не рассказать мне, какими они были на самом деле?

Учитывая, что я видел, как её многочисленные художественные принадлежности разлетаются во время наших… похождений в её комнате для рукоделия, не знаю, почему меня так удивляет, насколько искусно она говорит. Черри такая же сложная, как чувства, спутавшиеся внутри меня, и это кажется невозможным рядом с тем, как легко с ней общаться.

— Я… — тяжело сглотнув, я ищу что-то, что показало бы настоящих их, потому что это ведь точно должно быть. — Мой отец не был особенно тёплым человеком. И, думаю, он всегда обижался на Джексона, хотя очень старался этого не делать. Но даже после смерти мамы, если кто-то из нас заболевал, он мгновенно переходил в режим сиделки.

— Я думала, вы, ребята, не особо болеете? По крайней мере, если не считать нескольких очень специфических болезней перевёртышей.

Конечно, она и об этом знает.

— Это начинает работать только после того, как мы достигаем полового созревания и впервые обращаемся. До этого мы болеем гриппом, простудами, почти всем, чем может заболеть обычный человеческий ребёнок. Плюс в том, что в детстве у нас нет аллергии на серебро или волчий аконит, как после того, когда мы получаем животную форму.

— Ну, звучит как тот ещё вынос мозга.

— Так и есть, но когда с новообратившимся перевёртышем происходит столько всего другого, это отходит на второй план.

— Понимаю. Значит, отец заботился о вас, когда вы болели?

— Не просто заботился. Он превращался во Флоренс Найтингейл⁸¹ с безлимитным бюджетом, чтобы нас баловать.

Я умолкаю, посмеиваясь, когда на поверхность всплывает одно конкретное воспоминание.

— У Пенелопы были огромные миндалины и аденоиды, и врачи ждали её первого обращения, чтобы восстановление после операции прошло легче и быстрее, но всё стало слишком серьёзно после того, как в тринадцать лет она дважды переболела стрептококковой ангиной с вторичной инфекцией. Ты бы видела, как отец с ней носился. Он взял две недели отпуска и поставил будильники на телефоне для каждой дозы лекарства, а ещё чтобы проверять, достаточно ли она пьёт, не голодна ли и даже не скучно ли ей. Более того, у его помощника и всего нашего домашнего персонала тоже были эти уведомления. Если через пять минут после сигнала они не видели, что отец его отменил, они должны были немедленно проверить её. Она получила две разные игровые консоли, включая портативную, кучу игр, плюшевого единорога размером с неё саму и кровать побольше, чтобы единорог мог спать вместе с ней.