Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор

— Отпусти меня, — реву я, пытаясь вырваться. — Я должен…

— Ты должен взять ее и убираться отсюда нахер, — обрывает он меня, его единственный здоровый глаз пылает с интенсивностью, соответствующей моей собственной. — Я найду Ворона.

Слова не укладываются в голове. Не могут уложиться. Потому что принять их — значит принять, что я должен просто уйти, пока Ворон может быть…

— Откуда ты, блядь, знаешь, что он жив? — вопрос выходит сломленным, отчаянным. Ничего общего с контролируемым фасадом, который я совершенствовал десятилетиями.

Желваки Николая ходят — верный признак того, что он борется с собственными демонами.

— Я просто, блядь, знаю, — рычит он, и в его голосе есть что-то, какая-то уверенность, которая прорезает мою панику, как ржавое лезвие.

Мы стоим там, застыв в противостоянии. Два альфы, которые годами пытались убить друг друга, внезапно объединенные двумя людьми, сумевшими пробиться сквозь нашу броню. Ирония не ускользает от меня, но у меня нет времени послать ее нахер.

Мой глаз метнулся к Козиме, все еще без сознания в его руках. Затем обратно к горящему, частично сошедшему с рельсов поезду вдалеке. Каждый инстинкт кричит мне бежать за Вороном, прорываться через этот искореженный металл, пока я не найду его. Но Николай прав, будь он проклят. Кто-то должен доставить ее в безопасное место, а с моим раздолбанным коленом от меня будет мало толку в поисково-спасательной операции. Это то, чего хотел бы Ворон.

И это то, что нужно Козиме.

— Верни. Его. Назад, — рычу я; слова ощущаются как стекло в горле.

Что-то меняется в выражении лица Николая. Понимание, может быть. Или признание того, чего мне стоит эта уступка.

— Сохрани ее в безопасности, — парирует он, уже передавая обмякшее тело Козимы мне на руки.

Она устраивается у меня на груди, теплая, мягкая и настоящая; это успокаивает мои истрепанные нервы ровно настолько, чтобы я мог мыслить ясно, даже когда мой мир сходит с оси. Я поправляю хватку, осторожно поддерживая ее голову, и заставляю себя отвернуться от горящего поезда.

Прочь от Ворона.

Годы. Гребаные годы я держал всех на расстоянии вытянутой руки, следя за тем, чтобы мне никогда не было дела до кого-то настолько, чтобы это имело значение. Весь этот тщательный контроль, все эти стены, которые я строил кирпич за кровавым кирпичом, и ради чего?

Я перекидываю Козиму через плечо пожарным захватом — положение более практичное для местности, которую нам нужно покрыть. Ее пышные изгибы прижимаются ко мне так, что в других обстоятельствах это отвлекало бы, но сейчас все, о чем я могу думать — это увеличить дистанцию между нами и тем пиздецом, который вот-вот обрушится на этот район.

Песок предательски сдвигается под моими ботинками, когда я иду вперед; каждый шаг посылает свежие вспышки боли через поврежденное колено. Я стискиваю зубы и пробиваюсь через это. Боль — это просто информация, и прямо сейчас единственная информация, которая имеет значение — найти укрытие до того, как…

Стрельба вспыхивает где-то позади нас; резкий треск винтовок смешивается с более глубоким грохотом тяжелого оружия. Похоже, здесь весь гребаный Отряд Призрачных Альф.

Я ныряю за скопление валунов, прижимаясь спиной к нагретому солнцем камню, пока восстанавливаю дыхание. Я слегка сдвигаю Козиму, держа руку на ее бедре, а не на заднице. Я знаю, что если бы она не спала, она бы ударила меня коленом по яйцам, если бы моя рука сдвинулась хоть на дюйм, даже если я спасаю жизнь этой маленькой психопатке.

Я сканирую местность, ища лучшее укрытие. Открытая пустыня — это влажная мечта снайпера, ничего кроме песчаных дюн и разбросанных скал на мили вокруг. Но там — может быть, в полкилометре к северу — я замечаю более густую рощу пальм, сгруппировавшихся вокруг скалы и того, что может быть старым оазисом. Это не идеально, но это лучше, чем сидеть здесь с голой задницей, ожидая пули.

Путешествие кажется многочасовым, хотя, вероятно, проходят лишь минуты. Каждая тень может скрывать врага. Каждый звук может возвещать о нашей смерти. Мой пистолет остается в свободной руке, предохранитель снят, палец парит возле спускового крючка. Я держу Козиму перекинутой через плечо; ее серебряные волосы качаются с каждым шагом, как маяк, кричащий «стреляйте сюда» любому наблюдателю. Не то чтобы я думаю, что они выстрелят в омегу.

В меня, с другой стороны…

К тому времени, как мы достигаем пальм, моя рубашка насквозь пропитана потом, а колено чувствует себя так, словно кто-то прошелся по нему паяльной лампой. Но мы добрались. Деревья обеспечивают сносное укрытие, их стволы достаточно толстые, чтобы остановить большинство выстрелов из стрелкового оружия, и здесь даже есть небольшой источник, бьющий из скал.

Мило. Хорошее маленькое местечко, чтобы, блядь, сдохнуть.

Я поправляю Козиму так, чтобы держать ее на руках, как в колыбели. Она выглядит умиротворенной вот так, весь этот огонь и ярость временно приглушены. Я осторожно пытаюсь потрясти ее, чтобы разбудить, опускаясь у одной из пальм для отдыха. Без шансов.

— Давай, принцесса, — бормочу я, проверяя ее пульс. Сильный и ровный, слава, блядь, всему. — Сейчас было бы очень хорошее время, чтобы проснуться и начать критиковать мое спасение. Может, сказать, что я выгляжу неряшливо в своем снаряжении.

Она не отвечает, но ее дыхание кажется легче. Может быть, худшее из того, что происходило в ее голове, проходит. Или, может быть, я просто говорю себе это, потому что альтернатива — что я сломал в ней что-то, что нельзя починить — слишком тяжела, чтобы нести ее прямо сейчас.

Позади меня хрустит ветка.

Я мгновенно вскакиваю на ноги, Козима прижата к груди одной рукой, пистолет поднят в другой, палец на спусковом крючке. Движение посылает свежую агонию через колено, но я игнорирую ее, фокусируясь на угрозе. Кто-то здесь. Кто-то, кто двигается так, словно знает, что делает — осторожно и тихо, но недостаточно осторожно.

Знакомая балаклава с черепом появляется в поле зрения вместе с темными волосами, достаточно длинными, чтобы даже Ворон одобрил.

Тэйн.

— Ты же не выстрелишь в человека с омегой на руках, солдатик, — цежу я.

Тэйн выходит из-за пальмы, его оружие нацелено на меня с той спокойной апатией человека, который танцевал этот танец бесчисленное количество раз. Он держится как тот, кто он есть — солдат, который видел слишком много, но все равно продолжает идти.

— Нет? — Он взводит курок; звук нарочито громкий в относительной тишине нашего маленького оазиса.

— Умоляю, — ухмыляюсь я, разоблачая его блеф. — Я знаю твой тип. Цепляешься за честь и рыцарство в сошедшем с ума мире, потому что думаешь, что это отличает тебя от остальных животных.

— Может быть, — признает Тэйн; эти темные глаза ни на секунду не отрываются от моих. — Так кто же тогда ты?

Скрипучий, безрадостный смех вырывается из моего горла.

— Дворняга со свалки.

Он фыркает себе под нос. Его взгляд метнулся к бессознательному телу Козимы, затем обратно ко мне, и я вижу, как он делает расчеты. Взвешивает варианты.

— Положи ее вон там, — говорит он наконец, кивая на защищенное место за небольшим скалистым выступом. Естественное скальное образование обеспечит сносное укрытие с большинства углов. — Двадцать шагов на север. Потом никаких правил.

Это больше, чем я ожидал. Больше, чем я, вероятно, дал бы ему, если бы мы поменялись местами. Но в этом разница между солдатами и выжившими, полагаю. Они все еще верят в правила, даже когда мир полетел к чертям.

Мы медленно опускаем оружие, никто из нас не желает первым полностью ослабить бдительность. Я делаю свои движения нарочитыми и видимыми, когда снова беру Козиму на руки. Она бормочет что-то во сне, прижимаясь ближе к моей груди, и это маленькое проявление доверия делает что-то странное с моими внутренностями.

Защищенное место на самом деле довольно хорошее. Прикрыто с трех сторон скалой, с приличным обзором на четвертую. Я осторожно укладываю ее на самый мягкий участок песка, который могу найти, убедившись, что ее голова имеет опору. Прядь серебряных волос падает ей на лицо, и я тянусь, чтобы заправить ее за ухо, прежде чем успеваю себя остановить.