Безмолвно твоя (ЛП) - Косуэй Л.Х.

К вечеру воскресенья мне наконец удалось хоть немного стабилизировать ситуацию (пока что), и только тогда я поняла, что от Джонатана не было ни слуху ни духу. Опасаясь, что он вернулся к своему способу справляться со стрессом — напиваться до беспамятства, я пошла постучать к нему. Ответа не было, пока я не услышала шаги, но вместо Джонатана появилась Тереза.

— Ада, здравствуй, — сказала она, держа ноутбук, стопку папок и небольшой чемодан, который я узнала, именно с ним Джонатан ездил в Корк.

— Тереза, привет. А Джонатан дома?

— Нет, он на несколько дней остановился в доме своей матери. Меня попросили собрать кое-какие его вещи.

— А, понятно, — сказала я, и сердце рухнуло. Почему он у Леоноры? Потому что расстроен и избегает меня? — Ну, тогда не буду мешать.

— Хочешь, я передам ему сообщение? — спросила она.

— Нет, всё в порядке. Я сама ему позвоню.

— Хорошо. До свидания, дорогая.

Она вышла, заперла дверь и направилась по коридору с вещами Джонатана.

Я вернулась в свою квартиру, хмурясь и чувствуя, как внутри нарастает дурное предчувствие. Мамы дома не было — на кухонной стойке лежала записка, что она ушла навестить Фрэнсис. До конца её визита оставалось ещё три дня, но мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы она уже уехала. Мне совсем не хотелось быть хозяйкой до Нового года, слишком много всего происходило на работе и слишком тяжёлой была тишина между мной и Джонатаном.

Я разогрела себе немного еды, небольшую миску лапши, оставшейся с прошлой ночи, села за стойку и уставилась на тёмный экран телефона. Я колебалась, звонить ли ему, но в итоге выбрала более простой вариант и написала сообщение.

Я: Привет. Я заходила к тебе, но там была Тереза и сказала, что ты пару дней поживёшь у Леоноры. Всё в порядке?

Я продолжила есть, стараясь не пялиться в телефон в ожидании ответа. Я уже домыла посуду, когда он наконец завибрировал.

Джонатан: Да, просто нужно было ненадолго уехать из города.

Я не знала, что ответить. Мне было по-настоящему больно, что он не предложил мне приехать, особенно учитывая, что последние недели мы почти не проводили ночи порознь. Его молчание тоже задевало, он просто уехал, ничего не сказав. Я решила спросить напрямую, хочет ли он меня видеть, чтобы не мучить себя догадками.

Я: Хочешь, я приеду?

Джонатан: Не сегодня.

Ну вот и всё. Его короткое сообщение ощущалось так, будто мне разбили сердце. Я злилась на себя за слова о папе, но злилась и на него. У него не было права просто отталкивать меня, не после того, как он узнал, сколько сомнений и переживаний мне стоило вообще начать с ним отношения.

Я: Тогда завтра?

Джонатан: Завтра у меня срочные рабочие дела. Я дам знать, когда освобожусь.

Значит, он меня отталкивал. Часть меня смирилась с этим, я с самого начала верила, что рано или поздно так и будет, что такая женщина, как я, не сможет удерживать внимание такого мужчины, как Джонатан, вечно. Но другая часть категорически отказывалась принимать подобное обращение. Эта часть хотела немедленно поехать к Леоноре и заставить Джонатана сказать мне в лицо, что между нами всё кончено. Он предпочитал утопать в своём горе, вместо того чтобы ценить ту удачу, которая свела нас вместе. Я влюбилась в него, и я не выдумывала ни тот взгляд, которым он на меня смотрел, ни то, как часто он наблюдал за мной, когда думал, что я не замечаю.

У него были ко мне чувства, возможно, ещё не любовь, но настоящие чувства. Чувства, которые он пытался отрицать, создавая эту дистанцию между нами. Может, он был похож на моего отца, считая, что не заслуживает ничего хорошего в жизни из-за того, что оттолкнул свою мать? Может, именно поэтому он отстранился? Он чувствовал слишком сильную вину из-за разрыва с Леонорой и потому отказывался принимать то, насколько удивительно нам было вместе?

Прошло ещё несколько дней. Хотя Джонатан каждый вечер писал мне короткие сообщения, он ни разу не предложил мне приехать, как и не сказал, что сам приедет ко мне. Я скучала по нему так сильно, что это ощущалось как физическая боль, но я не знала, как поступить. Если он и правда находился в тяжёлом состоянии, а я навяжу ему своё присутствие, я боялась, что наврежу его процессу исцеления.

Новый год пришёл и ушёл. Мне было бесконечно грустно оттого, что Джонатана не было рядом, чтобы поцеловать меня в полночь и пожелать счастливого Нового года. Мама улетела домой, в Испанию, а я вернулась к работе. Атмосфера там была мрачной и гнетущей. Все боялись потерять работу, жильцы — лишиться своего дома. Я приготовилась к долгому и тяжёлому пути, каким бы ни оказался переходный период, но в пятницу утром мне неожиданно позвонила Жанетт из Fabers.

— Я вообще не должна тебе звонить, и это строго между нами, — сказала она вполголоса, словно по секрету. — Один ангельский инвестор выразил заинтересованность в покупке “Пайнбрук”, и, похоже, они планируют оставить всё как есть, сосредоточившись на выходе в ноль, а не на прибыли.

— Ты серьёзно? — ответила я, чувствуя, как сердце взмывает вверх. Эта новость казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой.

— Как я сказала, пока никому нельзя об этом говорить. Я просто подумала, что ты там, наверное, изводишь себя переживаниями, и хотела, чтобы ты знала: всё может быть не так плохо, как кажется.

Закончив разговор, я ещё несколько минут сидела за столом, не в силах стереть улыбку с лица. Радоваться было рано, и, разумеется, я не могла никому рассказать об этом, тем более что инвестор мог в любой момент передумать. Но всё равно это был лучик света среди туч, нависших над нами в последнее время.

Проведя целую неделю в тревоге за Джонатана и страхе, что он больше ничего ко мне не чувствует, я наконец решила поехать к нему. Если он больше не хотел этого, это было его право, но я отказывалась жить в неопределённости ещё хоть один день. Он должен был сказать мне прямо, что всё кончено.

Его машина стояла снаружи, та самая, на которой мы ездили на свадьбу. Она выглядела странно возле такого уютного старого дома. Те два дня в Корке казались теперь целой вечностью. Между нами выросла стена — стена, которую возвёл Джонатан.

Подойдя к двери, я постучала дважды, но ответа не было. Желудок ухнул вниз, я представила, что он внутри и просто игнорирует меня, пока я не уйду. Я постучала снова и уже собиралась позвонить ему, когда за спиной раздались шаги.

— Ада?

Джонатан стоял на дорожке позади меня. В руках у него был пакет с продуктами, на нём были худи и джинсы. Да, худи и джинсы. Я моргнула, опасаясь, что мне мерещится. Я никогда не видела его одетым так небрежно, но, как ни странно, ему это шло. Впрочем, когда ты настолько красив, как Джонатан, тебе идёт почти всё. Его волосы были не уложены, и без привычного средства казались ещё светлее. Я с трудом удержалась от желания подойти и запустить в них пальцы. Сердце колотилось от одного его присутствия. Я любила его до безумия, и одновременно ненавидела за то, что он меня отталкивал. Ненавидела за то, что он заставил меня его полюбить.

— Привет. Мы можем поговорить?

— Конечно, — сказал он, проходя мимо меня и доставая ключи, чтобы открыть дверь. — Я как раз собирался готовить ужин. Ты голодна?

— Нет, спасибо.

Он замер, услышав мой ответ, и посмотрел на меня внимательнее. Его взгляд скользнул по мне, в нём читался вопрос. Я пришла не за едой. Я пришла сказать всё, что мне было нужно, и уйти.

В его взгляде появилась печаль, когда он выдохнул.

— Ладно… тогда заходи.

Я последовала за ним в дом. Прошло несколько месяцев с моего последнего визита, но здесь всё оставалось прежним. Я так любила это место, и до переезда отдала бы всё, лишь бы иметь возможность выкупить его у Джонатана. Но теперь я чувствовала иначе. Я всё ещё горевала, но самое тяжёлое осталось позади, и, к своему удивлению, я больше не была так привязана к дому Леоноры.

У меня появились новые воспоминания, новые привязанности, прежде всего к Джонатану и к квартире, в которой я жила. Я никогда не думала, что смогу привязаться к новой жизни, особенно учитывая, насколько неловко мне было поначалу. Но мне нравилось жить там, нравилось заходить через холл к Джонатану и оставаться у него на ночь, нравилось, что он звонил мне по вечерам.