Безмолвно твоя (ЛП) - Косуэй Л.Х.

— Как ты смогла его простить? — наконец выдавил Джонатан, пока мимо нас на скорости проносились машины.

Я очень осторожно провела пальцами под его глазами, вытирая влагу, и ответила:

— Я не могла. Очень долго не могла. Мне было всего пятнадцать, когда это случилось. Вскоре после этого родители развелись, и мама перевезла нас в новый дом. Она была убита горем и в ярости из-за того, что папа подверг меня опасности, но при этом чувствовала вину за то, что сама оставила меня с ним одну. В первые годы после аварии она почти не отходила от меня ни на шаг. Словно пыталась загладить все те разы, когда оставляла меня присматривать за папой, когда он пил.

— Был суд? — спросил Джонатан, сжимая руку у меня на талии.

Я кивнула.

— Его обвинили в вождении в нетрезвом виде и преступной халатности, повлёкшей причинение вреда. Тюрьмы он избежал, но ему запретили водить машину в течение пяти лет и приговорили к году общественных работ. В то время он пытался связаться с нами, но мама держала его подальше. Никто из нас не хотел его видеть. Примерно через год он прислал мне письмо, в котором писал, что завязал с алкоголем и пытается заново выстроить свою жизнь. Что он не заслуживает моего прощения, но каждый день будет стараться стать лучше, чтобы искупить содеянное. Я так и не ответила. Тогда я его ненавидела. Из-за него мне пришлось жить с травмой, изменившей всю мою жизнь. Я каждый день терпела физическую боль и просто не могла отпустить обиду.

— Я не разговаривала с ним почти двадцать лет, Джонатан. Двадцать лет. И за то, что мы снова сошлись, я обязана твоей маме. В тот день, когда мы впервые вместе пили кофе, она спросила меня, знаю ли я, каким было детство моего отца. Я сказала, что нет — он никогда о нём не рассказывал, а мама лишь намекала, что его детство было тяжёлым, не вдаваясь в подробности. Леонора рассказала мне, что его отец был тираном, что он почти ежедневно избивал и унижал моего папу. Она описала ужасы, через которые ему пришлось пройти, и это было как ножом по сердцу. Его тяга к алкоголю была способом заглушить воспоминания о детстве, и… думаю, прошло достаточно времени, чтобы я наконец смогла увидеть дальше собственной боли и посочувствовать отцу и всему, что он пережил. Он всё наше с Фрэнсис детство занимался самолечением. После моей аварии он больше никогда не садился за руль. Более того, с того дня, как вернулся и нашёл меня, он больше не выпил ни капли алкоголя.

— Он мог совершить миллион добрых поступков. Это всё равно не искупило бы того, что он с тобой сделал.

— Да. И я очень долго так думала. Мне понадобилось два десятилетия, чтобы увидеть всё иначе. Я увидела, как сильно он изменился, как каждый день старался стать лучше, и вся любовь, которую я испытывала к нему до аварии, хлынула обратно. Я снова смогла смотреть на цветы, а папа стал каждый год дарить мне мои любимые на день рождения. Букеты вызывали у меня радость и чувство любви, а не напоминали о худшем дне моей жизни. Я поняла, что, несмотря ни на что, он всё равно мой отец, и я хотела его простить, потому что знала: он живёт с огромным чувством вины, и я больше не хотела этого для него. Я хотела дать ему покой, но ещё я хотела вернуть себе отца. Я просто думала о том, чтобы прожить всю оставшуюся жизнь, больше никогда его не увидев, и это было настолько больно, что я не могла этого вынести. Мысль о том, что он умрёт и мы так никогда и не…

Я осеклась, заметив напряжение в лице Джонатана. Его челюсть сжалась, и сердце у меня ухнуло вниз, я поняла, как неосторожно выразилась. То будущее, которого я боялась — уйти в могилу, так и не простив отца, было реальностью Джонатана. Он всё ещё жил в этом хаосе и никогда не сможет сказать своей матери, как сильно он её любил, несмотря ни на что.

Я обхватила его щёку ладонью.

— Джонатан, я не…

Он отстранился от моего прикосновения, его черты закаменели. — Нам нужно ехать дальше.

— Давай я поведу остаток пути? — я не хотела, чтобы он был за рулём в таком состоянии, особенно учитывая, что именно я всё это спровоцировала.

— Нет. Я поведу. Тут механика. Это лишняя нагрузка на твою ногу.

Я вернулась на пассажирское сиденье, и Джонатан снова завёл двигатель. В том, чтобы рассказать всю правду о моей аварии, было что-то очищающее, но я жалела о своих словах. Я так неудачно их подобрала и знала, что Джонатан сейчас замыкается в себе, жалея, что всё сложилось иначе с Леонорой. До конца поездки он почти не говорил.

Когда мы вернулись к дому, он вышел из машины и стал доставать наши сумки из багажника. Я обошла автомобиль и подошла к нему, положив руку ему на грудь, чтобы привлечь внимание. Он наконец посмотрел на меня, и мука в его взгляде заставила мой желудок сжаться. Я причинила ему боль. Пусть и невольно, но всё же. Мои слова загнали его в тёмное место, и я ненавидела себя за то, что не могла забрать их обратно.

— Джонатан, поговори со мной. Пожалуйста.

Я подняла вторую руку и обхватила его челюсть, чувствуя, как она подрагивает под моей ладонью.

Его взгляд смягчился. — Прости. Это не из-за тебя. Просто… у меня сейчас каша в голове. Мне нужно немного побыть одному.

Его рука сжала мою там, где она лежала у него на груди.

— Обещаю, это всё мои собственные тараканы. Я лю... ты потрясающая, Ада. Я восхищаюсь тобой и благодарен, что ты доверилась мне настолько, чтобы рассказать об аварии. Твоя сила, твоя стойкость, твоя способность прощать… это поражает меня.

— Ситуация с твоей мамой, — начала я, но едва слова сорвались с губ, как он отшатнулся, его прикосновение исчезло, а по лицу полоснула резкая боль.

— Можем не говорить о ней? Я просто… сейчас не могу.

Надлом в его голосе сжал мне сердце.

— Конечно, — сказала я, отступая, хотя больше всего на свете мне хотелось обнять его и держать, пока боль не уйдёт.

Джонатан закончил собирать сумки, нажал на сигнализацию, и мы пошли внутрь. У дверей наших квартир я поднялась на цыпочки и мягко поцеловала его в губы.

— Позвони мне, если захочешь, чтобы я зашла позже, хорошо?

Он кивнул, и мы разошлись.

Я зашла к себе и обнаружила маму, растянувшуюся на диване перед телевизором и перекусывающую готовой сырно-мясной нарезкой, которую я купила к её приезду.

— А, ты вернулась, — улыбнулась она. — Ну как свадьба? Отель был шикарный? Наверняка.

Я села рядом, взяла ломтик сыра и, жуя, рассказала ей обо всём. Я умолчала лишь о конце, о том, как рассказала Джонатану об аварии, потому что всё ещё корила себя за то, как сильно облажалась. Зачем я вообще сказала это именно так? Я могла выразиться иначе, подобрать слова так, чтобы не напоминать ему о том, что он так и не простил свою мать, но я была слишком погружена в собственную историю, слишком сосредоточена на том, чтобы наконец её выговорить.

Надеясь, что Джонатан напишет и позовёт меня к себе, я проверила телефон и обнаружила, что он всё ещё в режиме «Не беспокоить». Я включила его прошлой ночью, чтобы мы с Джонатаном могли спокойно провести время, и совершенно забыла отключить утром. В результате я пропустила шквал звонков, сообщений и голосовых от Рины.

Читая сообщения и прослушивая голосовые, я почувствовала, как сердце уходит в пятки. Картина становилась ясной: вчера головной офис пытался связаться со мной, чтобы сообщить, что “Пайнбрук” продают. Когда им это не удалось, они позвонили Рине. Она разговаривала с ними в своём кабинете с открытой дверью, и одна из сиделок, Магдалена, всё услышала. Та запаниковала и поделилась новостью с Ханной. Вскоре об этом знали уже и остальные сотрудники, и жильцы. Теперь все были на взводе.

С тяжелейшим вздохом я повернулась к маме:

— На работе возникла ситуация, мне нужно поехать и разобраться, но я принесу что-нибудь вкусное на ужин. Чего тебе хочется?

— Хм, может, тайской кухни?

— Хорошо. Я позвоню, когда буду возвращаться.

Следующие полтора дня были кошмаром. Когда я приехала на работу, эмоции зашкаливали не только у персонала и жильцов — приехали ещё и родственники, требуя объяснить, что будет с их пожилыми близкими. Я часами встречалась со всеми, пытаясь успокоить их страхи и одновременно подавить собственные. Худшее случилось: “Пайнбрук” продавали, и в зависимости от того, кто станет новым владельцем, наши жизни могли полностью перевернуться.