Охотясь на злодея (ЛП) - Кент Рина

В общем, Вон, он же представитель русской королевской крови, судя по его злорадству по поводу своих аристократических корней, – просто мокрая мечта Ярослава, обернутая в совершенство.

У него идеальные волосы, всегда уложенные с безупречной точностью, ни один волосок не выбивается.

Ухоженные, мальчишеские черты лица, уже заостряющиеся в угловатые линии, высокие скулы и самые спокойные, самые невозмутимые глаза, которые я когда-либо видел.

Ничего общего с моими жуткими глазами.

Его глаза – это смесь коричневого и зеленого, та размытая граница, где земля встречается с деревьями в лесу. Но дело не в цвете, а во взгляде. В этой неприкасаемой, преисполненной святой тяжести, которую они несут в себе без всяких усилий.

Постоянное напоминание о том, что такие парни, как он, существуют: идеальная жизнь, идеальная успеваемость, идеальный отец.

И, вероятно, идеальная мать.

Идеальные оценки, идеальные манеры, идеальная физическая форма, даже идеальные боевые навыки.

Так здорово.

Так достойно восхищения.

Так, блять, бесит.

Вон Морозов посмотрел на меня свысока в ту самую секунду, как мы встретились, и я никогда ему этого не прощу.

Ага. Вызывайте полицию мелочности.

В любом случае, я бы с удовольствием порвал Вону гребаному Морозову задницу, чтобы он перестал рассовывать людей по маленьким коробочкам, которые держит у себя в голове.

Вероятно, они еще и расставлены по цвету в алфавитном порядке.

Я позволяю своим губам изогнуться в широкой ухмылке, которую он так ненавидит.

— О нет. У мистера Совершенство не идеальное зрение?

Сейчас он скажет, что это я не смотрел, куда иду, глядя на меня сверху вниз.

Снова.

Сай прав. Этот ублюдок предсказуем.

Я жду, но Вон ничего не говорит. Он держит руку в кармане шорт, а его белая футболка мокрая сверху. Не уверен, то ли потому, что он пролил воду из бутылки, которую держит в руках, то ли он тренировался.

Вообще-то, э-э, он точно тренировался. Он бы не стал и дальше ходить в мокрой футболке, если бы что-то на нее пролил. Я уверен в этом, потому что на днях видел, как он снял футболку после того, как Николай пролил на нее немного лимонада.

Это был один из немногих случаев, когда он разделся – разделся наполовину, если быть точным.

В тот раз я не сводил с него глаз, слизывая кровь с губы после драки с Николаем. Вкус насилия взорвался на моем языке, пока я впитывал вид его подтянутого пресса, поблескивающего под золотыми лучами солнца.

И снова я ловлю себя на том, что мое внимание приковано к пульсу, бьющемуся на его шее.

Она покрыта блестящей испариной, и капля пота скатывается по ней, скользит по выступающей ключице, прежде чем исчезает под воротником его футболки.

— Что?

От его вопроса мой взгляд возвращается к его лицу. Нет, вообще-то мои глаза останавливаются прямо на его губах, потому что они тоже блестящие, слегка розовые. Наверное, от воды.

И я просто смотрю на них.

На его губы, в смысле.

Вроде бы самая обычная вещь. Губы. У всех они есть.

И все же я не могу не заметить, как его нижняя губа немного полнее верхней, и что почему-то именно сейчас капля воды застряла в ложбинке сверху.

— Юлиан?

— А? — отзываюсь я, как чертов идиот, и Вон хмурится, вероятно потому, что я пялюсь на него так, будто меня поймали с поличным с рукой в банке с печеньем.

Что вполне может быть правдой.

Какого. Черта.

— Почему ты на меня пялишься? — спрашивает он, и его тон совсем не такой резкий, холодный или равнодушный, как когда он обычно со мной разговаривает.

Скорее, он кажется немного… смущенным? Выбитым из колеи?

Наверное, мне это мерещится, потому что тот Вон, которого я знаю, никогда не бывает ни тем, ни другим.

— Просто проверяю, смотришь ли ты, куда идешь, — я прячу свое внутреннее смятение под ухмылкой, потому что, серьезно, мой мозг до сих пор не подсказал мне, что за чертовщина вообще происходит.

Я серьезно, мозг. Что за херня?

Я бы соврал, если бы сказал, что это первый раз, когда мышцы или губы Вона кажутся мне… завораживающими?

Интересными?

Возбуждающими?

Что бы это ни было, оно вызвало у меня странное, волнующее чувство, когда я дрался с Воном сегодня днем. Именно поэтому я прижал его к своей груди и потребовал, чтобы он сдался, стараясь держать свою нижнюю половину тела как можно дальше от него.

Скажем так, не сильно помогло то, что его кожа немного раскраснелась, и я был совершенно очарован тем, как его футболка натянулась на груди, как напрягся его пресс, и как здорово на нем смотрелась моя кровь.

Слава богу Николай убил во мне это чувство, когда я с ним дрался, но я все равно был выбит из колеи.

А сейчас я выбит из колеи еще больше, потому что, какого хрена, мне все время хочется взглянуть на его губы?

— Это ты в меня врезался, — он тычет пальцем мне в грудь.

Его палец на моей груди.

Дурацкий дискомфорт заполняет мои легкие до такой степени, что я не могу дышать.

Это больно.

Не из-за синяков, которые подарил мне отец, а из-за искры электричества, которая пробегает сквозь меня, а затем усиливается и нарастает.

Внезапно это ощущается как землетрясение, которое разрушает все мои внутренности.

Я инстинктивно отступаю назад, морщась, потому что отсутствие контакта остановило искру, но не остановило боль.

Какого черта?

Вон заметно морщится, делая шаг назад и засовывая руку в карман.

Он поморщился от прикосновения ко мне?

Внизу живота вспыхивает огонь, и я не понимаю почему.

Этот мудак всегда смотрел на меня как на кого-то, кто ниже него. Как на гребаный камень под своим ботинком.

Большую часть времени он меня игнорирует, а когда не игнорирует – обзывает.

Безответственный.

Хаотичный.

Нечистоплотный.

Имбецил.

Пустое место.

Вот лишь несколько из тех красочных слов, которыми он описывал меня. Так что сейчас я не должен чувствовать себя иначе. Его передергивало от моих поступков чаще, чем я могу сосчитать, а я показывал ему метафорический средний палец, повторяя эти поступки ему назло.

Так почему же сейчас, черт возьми, это так неприятно?

— Я… — он замолкает и сжимает бутылку пальцами так сильно, что я удивляюсь, как она не лопается.

Он выдыхает и качает головой, словно пытается закопать все мысли, роящиеся в его голове.

— Нам нужно идти в лес. Встречаемся через полчаса.

Тон у него безапелляционный.

Он не ждет, пока я отвечу, а просто проносится мимо и шагает в противоположном направлении.

А я не могу оторвать от него глаз.

От его длинных и уверенных шагов; от того, как рубашка липнет к спине, а пот превращает ткань в вуаль, которая больше показывает, чем скрывает.

Мышцы его спины перекатываются в такт шагам, слегка напряженные, изгибаясь и извиваясь, и выглядят так чертовски…

Я даю себе пощечину.

Кожа горит, а синяки на лице после визита моего отца все еще пульсируют, но иначе отвести глаза от тела Вона у меня не получится.

Потому что я просто не могу позволить тому, что зарождается внутри меня, пустить свои корни и расцвести. Чем бы оно ни было.

К черту это.

— Это что еще за херня? — я показываю на рюкзак Вона, пока мы тащимся в гору.

Да, нам сказали, что охраны с нами не будет, но такое просто невозможно. Мы с Воном слишком важны, чтобы отпускать нас без присмотра.

Поэтому сейчас за нами следуют сотрудники службы безопасности, и, судя по звуку шуршащих листьев, они больше не пытаются скрывать свое присутствие.

Но они идут достаточно далеко от нас, так что кажется, будто здесь только мы с Воном.

И он вроде как последний человек, с которым мне хочется находиться, ну знаете, после того небольшого инцидентика час назад.