Три желания Джорджианы - Каблукова Екатерина

– Странный приступ веры в могущество родины для предателя, – фыркнула Джорджиана. Как всегда, при упоминании о Ричарде ее охватила ярость. Человек, стоявший напротив нее, был виновен в гибели множества людей, но из-за халатности дознавателей он продолжал жить, тогда как Ричард погиб. Джорджи с ненавистью взглянула на графа Эстли. Он молчал, и это раздражало сильнее любых уверений. Джорджиане захотелось разозлить его, заставить сбросить эту маску невозмутимого спокойствия.

– Неужели вы так разочаровались в своем кумире? – сладкоголосо пропела девушка.

Не наблюдай она пристально за противником, то и не заметила бы, как, несмотря на улыбку, на его скулах заиграли желваки.

– Зато остальные наши граждане были полны патриотизма, продавая облигации за бесценок, – иронично отозвался он. – Нет, возможно, я бы поддался всеобщей истерии, но в тот момент, благодаря в том числе вашему старшему брату, я находился в заключении. И не мог ни с кем видеться. А мой брокер не осмелился принять самостоятельное решение, поэтому, следуя полученным ранее указаниям, послушно покупал, пока остальные продавали. Узурпатора остановили, а мою вину так и не доказали, так что Ньюсгейт я покинул весьма состоятельным человеком. Можно сказать, богачом.

– Рада за вас, – холодно отозвалась Джорджиана.

– За нас, моя дорогая супруга, за нас, – поправил ее Эстли. – Мы же теперь, как там, “в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит…”

Понимая, что теперь Эстли провоцирует ее, Джорджиана только плотнее сжала губы. Больше всего ей хотелось вцепиться ногтями в лицо мужа, выцарапать ему глаза, в которых светилась насмешка, а потом вскочить на коня и умчаться обратно, в Дестершир Но это было невозможно. Кинься она на Эстли, он легко скрутит ее. Что произойдет потом, с учетом того, что кровать стояла за ее спиной, девушка предпочла не додумывать. В любом случае ей стоило сохранить хотя бы видимость свободы, поэтому пришлось ограничиться вежливой фразой, сказанной ледяным тоном:

– Я прекрасно помню наш обряд, милорд, так что с вашей стороны совершенно лишнее напоминать мне об этом.

– Рад, что вы помните. Надеюсь, и ту часть, где сказано, что жена должна повиноваться мужу.

– Да, ваше сиятельство.

Она не стала говорить традиционное “милорд”, в прежние времена означавшее “мой господин”. Доминик Эстли мог принудить ее выйти замуж, держать в особняке, но он никогда не будет ее хозяином. Она ожидала язвительного замечания, но его не было. Граф стоял и спокойно смотрел на нее, правда, его глаза ярко сверкали, но это могло быть отражение пламени камина.

– Что-нибудь еще? – дерзко поинтересовалась Джорджиана, ободренная этим молчанием.

– Один маленький пустяк, – отмахнулся Эстли. – Совершенно не стоит вашего внимания, ваше сиятельство.

– И что же это?

– Консумация брака.

Джорджиана нервно сглотнула:

– Вы же совсем недавно уверяли меня, что не считаете меня привлекательной!

– Вас?

– У меня же рыжие волосы, – быстро вынув шпильки, она тряхнула головой, позволяя локонам рассыпаться по плечам. Показалось, что в комнате стало светлее. Янтарные глаза Эстли полыхнули, но он сразу же опустил веки, скрывая опасный блеск.

– Действительно, рыжие волосы… – протянул он и добавил более небрежно. – Впрочем, это не проблема, всегда можно погасить свет.

Джорджиана задохнулась скорее от оскорбительно тона, чем от страха.

– Неужели это доставит вам удовольствие? – поинтересовалась она.

– А кто сказал, что речь пойдет об удовольствии? – Эстли шагнул к ней, вынуждая попятиться. – Супружеский долг – это… Скажем так… повинность. Так что придется пострадать и вам, и мне.

Это было оскорбительно.Понимая, что граф не отступит, девушка остановилась и расправила плечи.

– Тогда сделайте, что хотели, как можно быстрее, милорд, – холодно обронила она. – Я действительно устала.

Тихий смешок был ей ответом. Эстли медленно подошел к ней, приподнял за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.

– Не думаю, что спешка здесь уместна, миледи.

Джорджиана ответила ему самым мятежным взглядом, хотя ноги и подкашивались от страха.

Она ожидала поцелуя, но его не было. Вместо этого граф положил ей руки на плечи и отстранился, скептически рассматривая ту, которая досталась ему в жены, будто покупатель на ярмарке. Какое унижение!

Кровь бросилась Джорджиане в лицо. Вырываться было глупо, но стоять вот так, словно племенная кобыла на продажу, было невыносимо.

– И какой же ваш вердикт, граф? – процедила Джорджиана, стремясь прервать затянувшееся молчание. Она едва узнала свой голос, в ушах шумело, а вокруг все плыло.

– Ну… – Эстли наклонил голову набок. – Несмотря на рыжие волосы, вы достаточно привлекательны, миледи, особенно если станете следить за своим языком и перестанете сотрясать воздух нелепыми обвинениями.

– Нелепыми? – ахнула Джорджиана.

– Угу. Вас точно не было ни на Континенте, ни в допросной, так что приберегите свой пыл для другого. И вообще помолчите!

Прежде чем она нашлась, что ответить, граф резко развернул девушку так, чтобы она оказалась к нему спиной.

– Стойте спокойно, – предупредил он, начиная расшнуровывать ее платье. Джорджиана оцепенела. Как бы она ни хорохорилась, то, что сейчас должно было случиться, заставляло ее сжиматься от страха. В память врезались какие-то детали: оранжевые языки пламени в камине, колышущиеся от сквозняка золотые кисти балдахина, вычурный узор на ковре…

Чувства обострились до предела. Пальцы графа не касались кожи девушки, но она все равно чувствовала их тепло, горячее дыхание щекотало затылок. Тонкая ткань платья медленно сползла с плеч и, струясь, упала к ногам. Джорджиана охнула и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Вместе с платьем ушла и уверенность в собственной силе. В одной рубашке, под жадным, а в том, что взгляд графа был жадным, она не сомневалась, девушка чувствовала себя абсолютно беспомощной.

– Готово! – насмешливый голос мучителя заставил взять себя в руки. – Что ж, следует признать, миледи, несмотря на цвет волос, вы определенно можете вызвать у мужчины желание.

От такого кровь бросилась в лицо, озноб прошел. Джорджиана медленно повернулась и с ненавистью взглянула в лицо мужа:

– Продолжайте, ваше сиятельство!

Показалось, или в его глазах мелькали смешинки.

– Продолжать? Что именно? – вкрадчиво осведомился он. Девушка попыталась подобрать слова для ответа, но мысли путались, и она только неопределенно повела плечом. Граф усмехнулся и вдруг накинул ей на плечи свой халат, оставшись только в бриджах и рубашке:

– Полагаю, дальше вы справитесь сами. Горничную звать не советую, иначе завтра весь дом будет судачить, чего именно здесь не было. И, как водится, решат, что во всем виноваты вы. Уверяю, жить под гнетом слухов весьма неприятно.

Он направился к выходу.

– А как же…

Эстли обернулся:

– Супружеский долг? Видите ли, я всегда находил скучным неукоснительное выполнение обязанностей…

– Но я не понимаю, – жалобно произнесла она, потирая виски. – Зачем все это?

Граф усмехнулся:

– Вы так стремились оскорбить меня в моем доме, что я не мог удержаться и не преподать вам урок. Теперь мы квиты. Спокойной ночи, миледи.

Он коротко поклонился и вышел. Джорджиана с трудом подавила в себе желание запустить в дверь вазой, стоявшей на каминной полке. Как бы она ни ненавидела Эстли, он был прав: сбежавшиеся на шум слуги долго бы судачили о том, чего не было. Девушка подняла платье с пола и швырнула его на кресло, а сама закружила по комнате, чувствуя себя зверем, заточенным в клетку.

Какая глупость с ее стороны думать, что она сможет переиграть того, кто сумел посеять сомнения у судей и выйти сухим из воды. И пусть Эстли и подозревали в предательстве, официально его вина была не доказана. Девушка остановилась, задумчиво глядя в окно, за которым кружили белые хлопья снега. Возможно, ей стоит попытаться войти в доверие графа и раздобыть недостающие доказательства? Тогда ее мужа казнят. Конечно, позор падет и на ее голову, но она уж как-нибудь переживет это, как и невозможность танцевать на балах. При мысли о том, что она не никогда больше не поедет в Ландий, не войдет в зал Олмака и не сможет кружить в вальсе, в носу защипало. Джорджиана всхлипнула раз, другой, а потом наконец сделала то, в чем отказывала себе весь этот долгий день, – разрыдалась в голос.