Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн

Он мягко взял Эмли и опустил её на землю. Она, разумеется, в великом нервическом волнении бросилась прочь, между загонов.

— Не вижу, какая польза от вашего вмешательства, — запротестовал я.

На это он не соизволил ответить, но убрал безответные камни из соломы.

— Да они ж совсем тёплые! — жалобно воскликнул он. — Бедная, обманутая... — тут он употребил в адрес дамы весьма непривычное определение. И с этим он отправил камни лететь, точно вереницу птиц. — Совсем я к Эмли привязался, — продолжал Вирджинец. — Нечего смеяться. Разве не видите, что у неё вроде как человеческие чувства и желания? Я всегда знал, что лошади вроде людей, ну и колли моя, конечно. Глупо это, полагаю, но у этой курицы будет сейчас настоящее яйцо, чтобы высидеть, прямо сейчас. — С этими словами он забрал одно яйцо из-под другой курицы. — Пусть Эмли его вырастит, — сказал он, — чтоб время своё с пользой употребила.

Сразу это не удалось; ибо Эмли, как ни странно, не соглашалась оставаться в той коробке, откуда её выгнали. В конце концов мы нашли для неё другое укрытие, и в этой новой обстановке, с новым делом для занятия, Эмли уселась на то единственное яйцо, которое Вирджинец так заботливо для неё раздобыл.

Так, как и во всех подлинных трагедиях, удар Судьбы был нанесён случаем и наилучшими намерениями.

Эмли принялась высиживать в пятницу пополудни, ближе к закату. Рано следующим утром мой сон постепенно развеял звук, неземной и непрестанный. То он стихал, отдаляясь; то приближался снова, делал поворот, уносился на другую сторону дома; затем, очевидно, что бы это ни было, прошло вплотную мимо моей двери, и я подскочил на постели. Высокое, напряжённое дрожание, почти, но не вполне музыкальная нота, напоминало угрожающий визг машины, хотя и слабее, и я выскочил из дома в пижаме.

Там была Эмли, растрёпанная, дико расхаживавшая туда-сюда, — её единственное яйцо чудесным образом вылупилось всего за десять часов. Крошечный одинокий жёлтый комочек пуха семенил позади, как мог, следуя за матерью. Что же тогда сталось с положенным сроком высиживания? На миг это показалось почти знамением, и я едва не присоединился к Эмли в её жутком изумлении, как вдруг понял, в чём дело. Вирджинец взял яйцо у курицы, что сидела на кладке уже три недели.

Я поспешно оделся, слыша исступлённые вопли Эмли. Они звучали непрерывно, без заметной паузы для дыхания, отмечая её беспорядочный путь взад и вперёд через конюшни, проулки и загоны. Пронзительный этот переполох выгнал всех нас поглядеть на неё, а в курятнике я обнаружил, что новый выводок появляется на свет точно по расписанию.

Но это естественное объяснение невозможно было донести до обезумевшей курицы. Она продолжала носиться по всему подворью, её косой хвост с одним нелепым пером колыхался на бегу, крепкие ноги ступали высоко, неестественным движением, голова была поднята так, что почти отделялась от шеи, а в ярко-жёлтом глазу читалось выражение большее, чем возмущение этим переворотом естественного закона. Позади неё, совершенно позабытый и заброшенный, тащился крошечный отпрыск. Она ни разу на него не взглянула. Мы занимались своими различными делами, и весь этот ясный, солнечный день неумолчный металлический крик пронизывал подворье. Вирджинец выставил ей еду и воду, но она не притронулась ни к чему. Рад сообщить, что цыплёнок поел. Не думаю, чтобы глаза курицы вообще видели, разве что так, как видят лунатики.

Жара спала из воздуха, и в каньоне начал проступать фиолетовый свет. Прошло уже много часов, но Эмли не унималась. Внезапно она взлетела на дерево и уселась там, всё ещё издавая свой шум; но в последнее время он поднялся на несколько нот выше, в тонкий, пронзительный уровень ужаса, и уже не походил на машину, ни на какой иной звук, что я слышал прежде или после. Под деревом стоял растерянный цыплёнок, попискивая и делая крошечные прыжки, пытаясь дотянуться до матери.

— Да, — сказал Вирджинец, — забавно. Даже яйцо у неё повело себя не как у прочих. — Он помолчал, оглядывая широкую, смягчающуюся к вечеру равнину с тем небрежным выражением серьёзности, что было ему так свойственно. Затем поглядел на Эмли на дереве и на жёлтого цыплёнка.

— Не так уж это, к чёрту, смешно, — сказал он.

Мы пошли ужинать, а выйдя, я нашёл курицу лежащей на земле, мёртвой. Я отнёс цыплёнка к семейству в курятнике.

Нет, это было уже не совсем смешно. И я не стал думать о Вирджинце хуже, застав его тайком копающим маленькую ямку в поле для неё.

— Хоронил я тут иных граждан, — сказал он, — коих уважал меньше.

А когда пришло время мне покидать Санк-Крик, последними моими словами Вирджинцу были: «Не забывайте Эмли».

— Едва ли забуду, — отозвался ковбой. — Она — прямо-таки притча.

Кроме тех случаев, когда он впадал в свои родные обороты речи (которые, как мне сказали, его скитания почти вовсе стёрли, пока в тот год визит домой не оживил их снова в его речи), он уже давно оставил своё «сэр» и все прочие преграды между нами. Мы стали настоящими друзьями и обменялись многими признаниями — и плотскими, и духовными. Он даже зашёл так далеко, что пообещал писать мне новости с Санк-Крика, если я буду время от времени присылать ему пару строк. У меня теперь много его писем. Правописание в них со временем стало безупречным, а поначалу было немногим хуже, чем у Джорджа Вашингтона.

Сам судья отвёз меня к железной дороге другим путём — через горы Боу-Лег и на юг, через ранчо Балаама и Драйбоун, к Рок-Крику.

— Буду очень скучать по дому, — сказал я ему.

— Приезжайте дёргать за шнурок звонка, когда только пожелаете, — велел он мне. Как бы я хотел этого! Ни одна страна лотоса не околдовывала сердце человека сильнее, чем Вайоминг очаровал моё.

Глава VII Через две зимы

«Дорогой друг [так той весной писал мне Вирджинец], Ваше письмо получил. Плохое, видать, дело — хворать. В тот раз, как меня подстрелили у Каньяда-де-Оро, я бы тоже занемог, будь рана чуток пониже, али будь я большим любителем выпить. Поправитесь, коли бросите городскую жизнь да поедете со мной на охоту, скажем, в августе, али в сентябре, тогда как раз лось бархат с рогов сбросит.

Дела мои здесь сейчас не радуют, и я решил дело это уладить — снявшись с места. Но повидать вас был бы рад. Мне бы в удовольствие было, не в обузу, показать вам лосей вдоволь да подкрепить ваше здоровье. Я судье не плачусь и никаких жалоб не завожу. Захочет обратно меня — когда проглотит малую толику времени. Это лучшее лекарство, какое я знаю.

Теперь отвечу на ваши вопросы. Да, курица Эмли, может, локо-травы наелась, коли куры её едят вообще. Я только у скота да лошадей от локо-травы отраву видал. Нет, школу ещё не построили. На Медвежьем ручье все горазды языком молоть. Нет, Стива не видал. Он тут, поблизости, да мне его жаль. Да, был в Медисин-Боу. Приняли меня, как я того желал. Помните того малого, с кем я в покер играл, а ему не понравилось? Он теперь работает на верхнем ранчо, у Тен-Слипа. Ничего он собой не представляет, окромя как против слабаков. У дядюшки Хьюи двойня родилась. Ребята его было подразнили насчёт этого, да я думаю, всё ж его дети. Ну вот, это всё, что знаю на сегодня, и хотел бы повидать вас пока что , как говорят в Лас-Крусес. Незачем вам хворать».

Остаток письма был посвящён обсуждению наилучшего места для встречи, если бы я решился присоединиться к нему для охоты.

Охота та состоялась, и в течение недель, что она продлилась, было сказано кое-что, объяснившее чуть полнее затруднения Вирджинца на ранчо Санк-Крик и причину, по которой он покинул своего превосходного хозяина, судью. Сказано было немного, по правде говоря: Вирджинец редко тратил много слов на собственные беды. Но выяснилось, что из-за некой ревности к нему со стороны старшего работника, или его помощника, он то и дело оказывался исполняющим чужую работу, но в обстоятельствах, устроенных настолько искусно, что ни признания, ни платы за неё он не получал. Он не собирался опускаться до ябедничества. Потому его сметливый, наделённый предвидением ум подсказал простейший выход — уехать вовсе. Он рассчитывал, что судья Генри постепенно поймёт связь между его отъездом и прекращением того исправного труда, что прежде исполнялся. По истечении разумного срока он намеревался снова объявиться в окрестностях Санк-Крика и ждать последствий.