Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн

— Осмелюсь заметить, у него была прабабка не хуже, чем у неё, — заметила миссис Флинт, жена баптистского проповедника.

— Вполне возможно, — отозвался епископальный настоятель из Хусика, — только вот кем она была, мы, увы, не знаем. — Настоятель был другом Молли. После этого небольшого замечания миссис Флинт больше ничего не сказала, но продолжила свои покупки в лавке, где они с настоятелем случайно оказались вместе. Позже она заявила приятельнице, что всегда считала Епископальную церковь чванливой, а теперь в этом окончательно убедилась.

Так общественное мнение продолжало возмущаться поведением Молли. Она, видите ли, могла унизиться до работы за деньги, но при этом мнила себя выше самого перспективного молодого человека во всём Хусик-Фоллс — и всё лишь оттого, что их бабушки чем-то отличались друг от друга!

Была ли в том истинная причина? Самая коренная причина? Наверняка сказать не могу, поскольку сам никогда не бывал девушкой. Быть может, она полагала, что труд — не унижение, а вот замужество может им быть. Быть может... Но всё, что я действительно знаю, — это то, что Молли Вуд продолжала бодро вышивать платки, варить варенье, учить своих учениц — и твёрдо отвергать Сэма Баннета.

Так продолжалось, пока ей не исполнилось двадцать. Тут некоторые члены её семьи принялись твердить ей, как богат будет Сэм — да, собственно, уже и был. Именно в эту пору она и написала миссис Балаам о своих сомнениях и желаниях насчёт переезда на Медвежий ручей. Именно в эту пору лицо её слегка побледнело, и друзья решили, что она переутомилась, а миссис Флинт опасалась, что она теряет свою красоту. Именно в эту пору она и сблизилась особенно тесно с той двоюродной бабушкой в Данбартоне и получала от неё немало утешения и укрепления духа.

— Никогда! — говорила старая дама. — Особенно если ты не можешь его любить.

— Он мне нравится, — говорила Молли, — и он очень добр.

— Никогда! — повторяла старая дама. — Когда я умру, у тебя кое-что будет, а ждать этого теперь уже недолго.

Молли обнимала тётку и останавливала её слова поцелуем. А затем, одним зимним вечером, два года спустя, случилась последняя капля.

Парадная дверь старого дома захлопнулась. Из неё вышел настойчивый поклонник. Миссис Флинт наблюдала, как он уезжает в своих щегольских санях.

— Эта девушка — дура! — яростно сказала она и отошла от окна своей спальни, где заняла наблюдательный пост.

Внутри старого дома захлопнулась и другая дверь. То была дверь собственной комнаты Молли. И там она сидела, заливаясь слезами. Ибо не могла она вынести мысли о том, чтобы ранить человека, любившего её всей силой любви, какая только в нём была.

Было уже почти сумерки, когда дверь её отворилась и в комнату тихо вошла пожилая дама.

— Дорогая моя, — осмелилась та, — и ты не смогла...

— Ах, матушка! — воскликнула девушка. — Неужели и вы пришли сказать мне то же самое?

На следующий день мисс Вуд стала очень твёрдой. Через три недели она приняла место на Медвежьем ручье. Через два месяца она отправилась в путь — с тяжёлым сердцем, но с духом, жаждущим неведомого.

Глава IX Старая дева встречает неизвестное

Прибытие Молли Вуд

В полдень понедельника небольшой отряд всадников растянулся по тропе, ведущей от Санк-Крика на сбор скота по своему отведённому участку выгона. Весна запаздывала, и они, скача и собирая стадо в эту холодную рабочую неделю, бодро сквернословили и порой пели. Вирджинец держался серьёзно и говорил редко; но у него всегда была наготове песня — вещь примерно в семьдесят девять куплетов. Семьдесят восемь из них были совершенно непечатными и приводили его товарищей-ковбоев в неописуемый восторг. Зная его за человека своеобычного, они никогда не докучали ему просьбами, а дожидались собственного его настроения, чтобы песня, чего доброго, ему не наскучила; и когда после дня молчания, по виду угрюмого, он вдруг поднимал свой мягкий голос и заводил:

Коли моей Лулу вздумаешь ты докучать,

Так вот тебе мой сказ:

Я бритвой сердце твоё повырежу,

Да ещё и подстрелю тебя враз —

— тогда они хрипло подхватывали каждую последнюю строку и держали её по три, четыре, десять раз кряду, выбивая каблуками ямки в земле в такт напеву.

У низин Медвежьего ручья, что вдаются, точно заливы, среди мысов одиноких холмов, они наткнулись на школьный дом — уже под крышей, готовый принять свой первый урожай вайомингских уроженцев. Он знаменовал собой рассвет обжитой округи и внёс перемену в самый воздух дикого края. Ощущение это холодно ударило по вольным душам ковбоев, и они говорили друг другу, что с бабами, детьми да колючей проволокой эта страна недолго ещё останется страной для настоящих мужчин. Они остановились перекусить у старого товарища. Заглянув через его калитку, они увидели, как он копошится среди грядок в огороде.

— Букетики собираешь? — осведомился Вирджинец, а старый товарищ спросил, узнают ли они картошку иначе как на тарелке. Но и он смущённо усмехнулся им в ответ, потому что они-то знали: не всегда он жил в огороде. Затем он повёл их в дом, где они увидели существо, ползающее по полу с горстью серных спичек в кулаке. Он было принялся отбирать спички, но испуганно остановился при громком возмущении, последовавшем за этим; а его жена выглянула из кухни, наказывая ему не слишком потакать маленькому Кристоферу.

Увидев спички, она пришла в ужас, но, увидев, что её младенец затих на руках у Вирджинца, улыбнулась этому ковбою и вернулась в кухню.

Затем Вирджинец снова медленно заговорил:

— А много ль у тебя незнакомцев малых народилось, Джеймс?

— Только двое.

— Батюшки! Никак уж почти три года, как ты женат? Не давай времени себя обгонять, Джеймс.

Отец вновь усмехнулся своим гостям, которые и сами смутились и стали вежливы: миссис Уэстфолл вошла, бойкая и радушная, и поставила на стол мясо. После этого говорила уже она. Гости ели степенно, бормоча «да, мэм» и «нет, мэм» себе в тарелки, пока хозяйка рассказывала им о растущих семьях на Медвежьем ручье, об ожидаемой учительнице, о том, как рано у маленького Альфреда режутся зубки, и о том, что всем им пора уже становиться мужьями, как Джеймс. Холостяки в сёдлах слушали, неизменно смущённые, но ели усердно до самого конца; а вскоре после того тронулись прочь задумчивой кучкой. Жён на Медвежьем ручье покуда было немного, а дома стояли разбросанно; школьный дом был лишь веточкой на необъятном лице мира лосей, медведей и неспокойных индейцев; но той ночью, когда земля у костра была устлана постелями ковбоев, слышали, как Вирджинец протянул сам себе: «Альфред и Кристофер. Вот те раз».

Они нашли удовольствие в изысканно подобранной сдержанности этого ругательства. Он также прочёл им новый куплет о том, как повёл свою Лулу в школьный дом учить азбуку; и поскольку куплет этот был вполне оригинален и содержал крепкие выражения, лагерь расхохотался и радостно выругался, и все завернулись в одеяла спать под звёздами.

В тот же самый полдень понедельника (ибо так уж случается) какие-то заплаканные люди в юбках махали платками поезду, только что отходившему из Беннингтона, штат Вермонт. Девичье лицо улыбнулось им в ответ разок и тотчас скрылось — им не следовало видеть, как эта улыбка угаснет.

При ней было немного денег, немного одежды и твёрдая решимость в мыслях — не быть в тягость матери и не уступать её желаниям. Только разлука могла позволить ей исполнить эту решимость. Помимо этого, у неё почти ничего не было, кроме учебников грамматики, колониальной миниатюры и того тяготения к неведомому, о котором уже упоминалось. Если предки, которых мы носим замкнутыми внутри себя, по очереди диктуют нам наши поступки и расположение духа, то, несомненно, в этот понедельник над духом Молли безраздельно властвовала бабушка Старк.