Волк и его Дикий цветок (ЛП) - Рид Стейси

К дальней стене, слева от кровати, была прислонена большая картина. Она приблизилась, охваченная странным благоговейным трепетом. Холст был тёмным, мощным, величественным: лес, укрытый серо-голубым снегом, а на заднем плане — волки. Одни были выписаны чётко, другие — лишь хищными силуэтами в глубине. Джулс замерла, поражённая почти осязаемой жизненностью изображения. На полу валялись кисти и тюбики масляных красок. Она наклонилась над холстом и осторожно коснулась уголка кончиком пальца.

— Вы написали это, — прошептала она. — Вы невероятны.

Но сквозь краски и линии она снова ощутила его одиночество.

Тихий звук заставил её вздрогнуть и резко обернуться. Комната по-прежнему была пуста. Ни души. Джулс ахнула, осознав: это было эхо приближающихся шагов.

— Чёрт, — выдохнула она, метнувшись к тяжёлым портьерам и скрывшись за ними в тот момент, когда дверь отворилась.

Она вцепилась в складки ткани так, что костяшки пальцев побелели. Это был герцог. Почему он вернулся? Во всех отчётах говорилось, что ночи он проводит в лесу. Сердце бешено колотилось, пока она прислушивалась к его шагам. Послышался шорох, затем — тишина.

Джулс замерла, пытаясь угадать, что происходит. В комнате воцарилась глубокая, звенящая тишина. Двигаясь как можно медленнее, она приоткрыла край портьеры, благодаря темноту, царившую в покоях.

Герцог стоял перед распахнутыми окнами… совершенно обнажённый. Её губы приоткрылись, но не вырвалось ни звука, и Джулс могла лишь смотреть, как серебристый лунный свет лепит контуры его тела. Бёдра и икры — мощные, живот и ягодицы — подтянутые, с чёткими мускулами. Хотя их разделяли футы, она с болезненной ясностью осознавала ширину его плеч, его рост и ту первобытную силу, что исходила от него.

Вы так прекрасно сложены, ваша светлость.

К своему ужасу, она почувствовала, как жар растекается по щекам, затем опускается в горло и глубже, в живот. Он был настолько неотразим, что она беспомощно уставилась на него, до смешного благодарная темноте комнаты. Джулс тихо выдохнула, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Герцог склонил голову, открывая взгляду сильную линию шеи. Она отказалась смотреть ниже плеч, не желая чувствовать, как этот необъяснимый жар пронзает её насквозь. Он вдохнул — и выдох сопровождался тихим, низким рычанием.

Она прикусила нижнюю губу, потому что в глубине живота что-то дрогнуло, отозвавшись теплом на это рычание. Уголки его губ приподнялись — улыбка казалась насмешливой, циничной. И всё же Джулс была поражена её невероятной, чувственной красотой. Внезапно он повернул голову и посмотрел прямо в её сторону.

Джулс застыла, дыхание спёрло. Несмотря на леденящее спокойствие, сердце забилось с новой силой. Конечно, он не мог видеть её. Это невозможно. И всё же она чувствовала на себе каждый оттенок его взгляда — глубоко, на уровне инстинкта. В воздухе повисло опасное напряжение. Она ждала, что он двинется к ней, но он лишь отвернулся и направился к кровати, растворившись в темноте.

Джулс не могла сказать, сколько времени провела в застывшем ожидании, прислушиваясь к звукам, которые подтвердили бы, что он спит. Минуты или час — она не знала. Ничего не было слышно, но и ощущение, что герцог знает о её присутствии, не отпускало.

Но почему тогда он ничего не сказал? Не сделал?

Она закрыла глаза, собрав волю, чтобы успокоить себя: возможно, она паникует напрасно. Опасности нет. Ей нужно лишь незаметно выбраться из его комнаты. Джулс выждала ещё несколько минут, прежде чем бесшумно выскользнуть из-за портьеры. Она замерла, затем опустилась на колени и поползла к двери на четвереньках. Ей почти захотелось усмехнуться собственной нелепости, но она сдержалась и продолжила двигаться как можно быстрее. У двери она протянула руку, осторожно отодвинула засов и с облегчением отметила, что коридор тоже погружён во мрак. Возможно, даже если герцог и не спит, он не заметит, как дверь приоткрылась. Она проскользнула в узкую щель и, оказавшись в коридоре, вскочила на ноги и почти побежала к своей комнате.

Джулс стремительно вошла в свои покои и замерла в центре комнаты, прижимая ладонь к груди. Медленно, почти механически, она начала освобождаться от своей маскировки, снимая слой за слоем, пока не оказалась перед большим зеркалом обнажённой — если не считать тугой повязки на груди. Развязав узлы, она размотала полосы ткани и бросила их на кушетку. Затем уставилась на своё отражение: на небольшую грудь, округлость бёдер, изгибы ягодиц. Её ноги были подтянутыми, с чёткими мышцами — результат долгих физических нагрузок, а живот казался почти впалым.

Она положила руку на живот, и с её губ сорвался тихий вздох. Джулс никогда по-настоящему не разглядывала своё тело — а сделала это сейчас, потому что с мучительной ясностью осознала: оно предало её сегодня. Предало её разум и самообладание. Реакция на герцога была необычной, чуждой, и где-то в глубине зародилось странное, щемящее волнение.

Проведя пальцами по линии пупка, она смотрела на свою руку в зеркале, словно это касался кто-то другой — не она сама. Её пальцы были тонкими, почти изящными, неуверенными, но в то же время смелыми и любопытными, скользя по изгибам и впадинам её тела, впервые ощущая мягкость кожи под своими грубоватыми подушечками.

Она опустила ладонь чуть ниже, на лобок, и прошептала:

— Вот здесь… здесь я почувствовала этот жар.

К её собственному удивлению, кожа в том месте залилась нежно-розовым румянцем, разливаясь тёплым оттенком по телу. Джулс дёрнула руку, словно обожглась, и сделала глубокий, ровный вдох. Подойдя к большой кровати, она упала на матрас и уставилась в потолок.

Она никогда прежде не задумывалась о плотских отношениях между мужчиной и женщиной. Не испытывала ни желания, ни даже мимолётного любопытства.

Было ли это пробуждением страсти? Почему эта мысль пришла ей сейчас, после одной лишь мимолётной встречи? Она закрыла глаза, вспоминая, как герцог обхватил её, мимолётное прикосновение его пальцев к её бёдрам, когда он подхватил её… вызывающий блеск его тёмных серо-голубых глаз. То, как он вдыхал её запах, словно она была чем-то съедобным. Ты уловил мой запах там, в своей комнате? Джулс тихо рассмеялась в пустоте своей комнаты.

Это нелепо.

Герцог был всего лишь интересным экземпляром для изучения, а необычная реакция, которую она испытывала в его присутствии, была…

— Ничем, — прошептала она. — Это бессмысленно и не имеет отношения к делу.

Я не должна забывать об этом.

…

Джулс и её отец провели в Лонгборн-парке уже три дня, но так и не удостоились приватной встречи с герцогом. Тот мастерски игнорировал их присутствие, не подавая ни малейшего намёка на то, что подозревает о ночном визите Джулс в его покои. Все попытки отца увидеться с ним вежливо, но твёрдо пресекались: герцог, по словам слуг, был «занят».

Джулс это забавляло, но и тревожило. Времени у них было в обрез, а герцог запирался в своём кабинете на долгие часы, и никто не решался его побеспокоить. Когда массивная дубовая дверь открывалась, она успевала заметить его в кресле у камина — с книгой в руках и выражением глубокой сосредоточенности на лице. Он читал жадно, поглощая страницу за страницей, словно пытаясь наверстать упущенные за годы изоляции знания.

Отец явно разочаровывался в отсутствии прогресса. Джулс же предпочитала терпение. Вместо того чтобы давить, она наблюдала — внимательно, пристально — каждый раз, когда герцог появлялся в общих комнатах или столовой в окружении своей разросшейся семьи: матери, сестры, тётушек, дядюшек и многочисленных кузенов и кузин.

Герцог, как правило, говорил мало. Он скорее слушал, собирая мысли, прежде чем вставить короткую, часто односложную реплику, что явно раздражало и огорчало его родных. Он не проявлял ни малейшего интереса к развлечениям, которые те старательно устраивали — картам, крокету, шарадам, даже крикету на лужайке. Помимо обострённого обоняния, у него был и исключительный слух: он всегда замечал чьё-то приближение задолго до того, как человек появлялся в поле зрения. И никому не позволял прикасаться к себе фамильярно.