Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Его взгляд на мгновение задержался на ней.

– Единственный способ справиться с этим – редко видеться. – Ирия сглотнула. – Поэтому, когда я вернусь, будет хорошо, если ты найдешь повод уехать на время.

– Ирия, это не решение.

– Другого у нас пока нет, Андре, – пояснила она.

– До каких пор это будет продолжаться?

– Пока ты не полюбишь свою будущую жену, – отрезала Ирия с огнем во взгляде. – Тогда проблема будет решена.

У Андре к горлу подкатила волна ярости, внутренний голос кричал, что этому никогда не бывать. Дело не в том, что он не способен разглядеть достоинства других девушек, просто никто не сможет сравниться с целой вселенной, которую заключала в себе его Ирия. Но он ничего не сказал. Только смотрел на нее, а она – на него, сознавая, что они не увидятся месяцами, что встречи их будут коротки и болезненны, молчание – исполнено тайного смысла, а сами они обернутся двумя одинокими островками средь океана отчаяния. Понимая это, они замерли на бесконечное мгновение, не сводя друг с друга глаз, и не было слов, способных выразить то, о чем кричало биение их сердец.

– Никогда не сомневайся в моей любви, мой король. Не сомневайся, что я буду любить тебя вечно, – сказала Ирия и, умолкнув, растворилась во мраке коридора.

Так они простились: в ярости, терзаниях и огне. Андре, прикованный к темному проему, где уже не было ее, наконец оторвал взгляд от пустого места, смиряя собственное дыхание. Уничтоженный, он снова повернулся к окну, к гостям. Понадеявшись этой ночью решить возникшую между ними с Ирией проблему, он открыл ящик Пандоры. Все добрые воспоминания пропитались горечью бесповоротного расставания, жестокой, беспощадной разлуки.

Он блуждал взглядом по фигурам гостей, по саду, как вдруг что-то привлекло его внимание под кроной дуба у окна. Андре выцепил силуэты двух влюбленных, скрывавшихся в ночи. Он подумал, как им повезло быть вместе, сливаться в объятиях, украдкой даря друг другу поцелуи вдали от осуждающих взоров. «Если бы я только мог однажды так же выкрасть душу Ирии… – безутешно подумал он. – Моей Ирии, моей незабвенной Ирии». Влюбленные разорвали поцелуй, скорее целомудренный, чем страстный, и тихонько вышли на свет, делая вид, что просто скромно прогуливаются по саду. В этот миг свечи рассеяли тень, и ему удалось их рассмотреть. Кавалер оказался Себастьяном Ордасом, а рядом с ним, горделивая и не столь уж невинная, держа себя больше как женщина, нежели как девушка, ступала, словно парящая над садом, семьей и всеми гостями, сестра Андре Басилиса.

* * *

Корделия де Рохас, виконтесса Мьерес, улыбалась окружавшим ее кавалерам так обворожительно, что каждый чувствовал, какую честь она ему оказывает своим вниманием. На самом деле она не испытывала к ним ни уважения, ни приязни. В действительности она не ценила никого, кроме мужа и сына. Все прочие вызывали у нее в лучшем случае жалость: так жалеют раненое животное, добивая его. С той лишь разницей, что она наслаждалась процессом. Должно быть, воспринимать мир как игру влиятельных и власть имущих она начала, когда скончалась от чахотки ее мать. Беда заставила ее увидеть жизнь без прикрас: ей пришлось растить двух младших братьев, Карлоса и Мануэля, и защищать их, в том числе и от бессердечного ублюдка, который достался им в отцы. Франсиско де Рохас срывал свою боль от потери жены на дочери, и постоянные семейные ссоры отпечатывались ремнем на ее коже. Она нашла спасение в деньгах и титуле, доставшихся от матери, и в доне Исидро. Когда они поженились, младшие братья поняли, каково жить без защиты сестры. «Терпите старика, его ремень и оскорбления: когда он преставится, все его состояние станет вашим, и вы сможете плюнуть ему на могилу, – наставляла она. – Никогда не пытайтесь увидеть меня в его отсутствие: он лишит вас наследства, и все наши усилия пойдут прахом; а когда старик умрет, что рано или поздно случится, не сообщайте мне об этом, пока не закопаете могилу». Благодаря отчаянной страсти к политике, со временем она сама, как ее отец, стала пожирательницей людских душ. Это помогало ей почувствовать вкус к жизни.

Теперь, в кругу павлинов, блистательных пингвинов и салонной мишуры, она прогуливалась, обмахиваясь веером, по цветнику тщеславия на торжественном приеме дона Доситеу. Корделия присутствовала на званом вечере исключительно из-за того, что так надо было ее мужу, дону Исидро Ордасу. Она никогда и ни в чем не могла отказать супругу. Для нее он был исполином, высшим существом, не похожим ни на одного мужчину и способным свершить все, что бы он ни задумал. Она обожала его хищнические повадки, беспринципность в ведении дел, навязчивую потребность выигрывать сражения в ее честь. Пожалуй, именно за это она его и полюбила. Чудесным образом натура Исидро дополняла ее собственный характер: ей страшно нравилось смотреть, как власть имущие склоняются перед несгибаемой волей ее мужа. А ему, будто все это было игрой, приятно было добиваться подчинения, чтобы потешить свое самолюбие – и порадовать ее.

– Мои поздравления, дон Марсело, я слышала, вы снова женились, – сказала Корделия пузатому алькальду Саррии, улыбнувшись так, будто была готова предаться с ним пороку. – Передайте супруге, что я буду счастлива принять ее у себя. Пусть только напишет мне.

– Не сомневаюсь, именно так она и поступит: она недавно прибыла из столицы и чувствует себя слегка потерянной.

Старик выпятил грудь и невольно опустил взгляд к вырезу ее платья. Корделия отвернулась, оставляя его терзаться желанием увидеть больше, и прошлась по залу. Она засмотрелась на благородную древесину, которой была обшита нижняя половина стены; выше висели масляные картины дона Косме де Акуньи и дона Педро Акосты, а также портреты семьи Кастронавеа кисти дона Хосе Мадрасо. Она подошла к изображению патриарха, дона Доситеу, и рассмотрела его поближе. У него было угловатое лицо человека, познавшего жизнь, из тех, что никого не оставляют равнодушным. Когда решался вопрос с обвалом, скотовод показал когти, хотя и не сильно. И все же Корделии казалось, что неожиданное молчание дона Доситеу после судебного постановления, как и то, что он не попытался подать апелляцию в вышестоящие инстанции, было лишь затишьем перед бурей. И приглашение на званый вечер едва ли случайно. «Этому скотоводу что-то нужно, – говорила она мужу, пока камердинер застегивал на нем ботинки, – будь осторожен, не стоит его недооценивать». Исидро утвердительно кивнул. Затем они отправились на прием, где им предстояло встретиться с разными знакомыми, находясь под зорким присмотром дона Орасио Сальватерры, человека чересчур молчаливого, на ее вкус, но чрезвычайно полезного.

– Матушка, – неожиданно произнес оказавшийся рядом сын, – мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Сперва Корделия только мельком взглянула на него, но при виде его раскрасневшегося лица присмотрелась внимательнее.

– Что у тебя стряслось, родной?

– Пойдем, пойдем в одну из соседних комнат. – Он бережно взял ее за руку. – Нам нужно поговорить наедине.

Корделия, в которой эта просьба пробудила любопытство, проследовала за сыном. Они пересекли зал с его павлинами, насмешливыми шепотками и презрительными взглядами, вышли в главный коридор, соединяющий оба крыла здания, и все больше и больше удалялись от толпы, бального зала и отзвуков оркестра, пока не нашли маленькую чайную. В отличие от остальных залов, где все бурлило, эта комната дышала спокойствием и подходила для уединенной беседы. Корделия залюбовалась лучами заката, жавшимися к зеркалам, к точеным комодам, отделанным мрамором, к молчаливым занавесям с золочеными гардинами, к камину из белой яшмы со статуэтками львов, напоминавшими двух стражей. Выжидательно взглянув на сына, Корделия присела на диван с изящной деревянной инкрустацией, скрывшись в сумерках. Себастьян прошелся по комнате, подыскивая слова, глядя то в пол, то на нее, словно пытаясь справиться с нервозностью.

– Ты расскажешь мне?..