Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Договорились, – сказал Амиль, не сумев скрыть дрожь в голосе. – Я согласен работать на вас и молчать, если вы объясните, о каком богатстве идет речь, и мы заключим письменное соглашение.

Дон Исидро показался слегка удивленным, словно не ждал от него такого продуманного ответа, и выдохнул колечко дыма. Затем улыбнулся, сладко, как змей, и протянул ему руку.

– Я передам вам сто тысяч реалов и буду переводить по пять тысяч в год в банк по вашему выбору на счет, открытый на ваше имя.

Амиль не смог сдержать нервной улыбки.

– Если вы задержитесь сегодня в Понферраде, сегодня вечером мы подпишем договор, где вы подтвердите, что работаете на меня, – добавил дон Исидро.

– Да, разумеется, – поспешно и слишком пылко ответил Амиль.

У Амиля не было иллюзий насчет происходящего. Он знал, что, принимая эти деньги, подписывает себе приговор: если станет известно, что в шахте Наседейро добывают серебро, фортуна резко повернется к нему спиной, и за предательство семьи и деда он окажется на улице. Договор будет заключен на его имя, что рискованно, но Амиля это не волновало – он станет магнатом. К тому же дону Исидро не выгодно, чтобы кто-то прознал о его сказочных доходах, а после подписания документа его тайна тоже будет стоять на кону. Амиль встал и попрощался, пожав руку дельца так крепко, как только мог, а затем все те же четверо с угрожающим видом проводили его до выхода.

Исидро остался стоять и курить с непроницаемым видом, провожая глазами внука дона Доситеу, покинувшего кабинет. Закрыв за ним дверь, дон Орасио достал гребешок и пригладил черный вихор. Потом он вопросительно посмотрел на Исидро, но тот молча повернулся к пустому камину, чтобы расположиться поудобнее. Его не отпускало чувство, что Амиль де Кастронавеа был лишь бледной тенью дона Доситеу, юным корыстолюбцем, которому не хватало силы духа проложить собственный путь. Люди, ведомые жадностью, всегда казались ему склонными к предательству, ведь смелость в них рождается исключительно из жажды заполучить то, что им не принадлежит, и они готовы сойти в преисподнюю, лишь бы заполучить желаемое. Под конец они выгорают в призраков, поглощенных собственной одержимостью, потому что больше у них и нет ничего.

– Это не слишком много денег? – спросил дон Орасио с другого конца комнаты.

– Не для меня, и это невысокая цена за его молчание, – ответил он, выдыхая дым. – Теперь для дона Доситеу этот юноша столь же виновен в смертях у Наседейро, как и я. К тому же он не может потратить эти деньги, не солгав. Ежели он умен, состряпает добротную историю и убедит деда, что заработал деньги честным трудом: допустим, какие-нибудь не слишком значительные, но успешные сделки, которые со временем сумеют оправдать такую сумму денег. А ежели он глуп, возникнут подозрения о его сговоре со мной, и нам придется прибегнуть ко второму варианту.

– Про вас нельзя сказать, что вы предпочитаете кнут прянику. Я так понимаю, что нам теперь придется за ним приглядывать?

Исидро кивнул и снова затянулся.

– Я хочу, чтобы вы поговорили с нашим осведомителем, – добавил он с выдержкой умелого охотника. – Передайте ему, что он может рассчитывать на дополнительное вознаграждение, если будет сообщать нам обо всем, что происходит между Амилем и его дедом.

– Не беспокойтесь, я встречусь с ним завтрашней ночью, – ответил дон Орасио. – Мы встречаемся в условленные дни, чтобы не обмениваться сообщениями, которые могут перехватить.

Исидро выдохнул дым и тихонько щелкнул языком.

– Но напомните ему, чтобы прислушивался ко всем разговорам. Нам нужно знать в подробностях, что происходит в имении Кастронавеа. – Они смолкли, и в сложившейся интерлюдии сигарный дым сильнее заклубился в комнате. – Давайте продолжим нашу шахматную партию, – заключил Исидро.

Игра в шахматы с сеньором Сальватеррой развлекала Исидро. Дон Орасио был самым ценным его подчиненным и, вероятно, единственным, к кому он испытывал уважение и нечто похожее на дружеские чувства, хотя, разумеется, равным Исидро его не считал, а расположение берег только для жены и сына.

Тот кивнул, и Исидро неторопливо покинул кабинет, заперев за собой дверь. Пока они шли по коридору, он думал о том, что лучше бы внук дона Доситеу оказался достаточно умен, чтобы хранить молчание, ради своего собственного блага и ради блага семьи Кастронавеа. Исидро считал себя разумным человеком. Только душевнобольным нравится проливать кровь без причины. Он же предпочитал заплатить пару грошей и спать спокойно, а не заметать следы вынужденных убийств. Однако у него на счету было уже столько темных дел, что еще одной капле не переполнить чашу. И Исидро хорошо знал, что в этом смысле душа его подобна бездонному колодцу.

* * *

Андре соскочил с лошади, взял вожжи в руку и окинул взглядом луг, подставляя лицо утреннему ветерку, теплому и свежему. Небо было окрашено в ярко-синий цвет, а сквозь льняные гобелены немногочисленных облаков легко просачивался свет. Утро, несомненно, выдалось необычное, ведь, как правило, в «карточные дни» атмосфера в поместье стояла удручающая: мать затворялась у себя и почти не покидала свои покои, молчаливая и печальная. Оно и понятно: все знали, что отец уехал, чтобы отдохнуть от жены за игрой и выпивкой в чужой компании. Разумеется, скандала никто не устраивал, дед Доситеу всегда закрывал глаза на эту отцовскую привычку. «Таковы мужчины, – как-то сказал он Андре. – У мужчин есть потребности, которые необходимо удовлетворять, и брака не всегда для этого достаточно, Андре». В действительности, если бы не находившее на мать уныние, «карточные дни» не привлекли бы ничьего внимания, поскольку подобные отлучки считались правом мужа, а жене оставалось только смириться.

Однако это утро началось иначе: еще до полудня мать зашла в кабинет и взяла с него обещание отправиться с ней на луг. Как ни странно, она не просто устроила выезд на природу с девочками и Андре, но также разослала письма близким друзьям – Хиль Гарридо, Ортегам и другим семьям – с приглашением присоединиться к пикнику. Поначалу Андре отказывался, но мать настаивала, и он дал слово, что присоединится к ним позже. Однако в тот момент он решил про себя, что останется дома.

С отъездом Ирии Андре сделался нелюдим, вял и меланхоличен; хотя в поисках забытья он с головой погрузился в возню с бумагами, ему все было в тягость. Она мерещилась ему на каждой тропинке, в дубовой роще, в заводи. Иногда он сам для себя неожиданно оказывался на верхней галерее, где рассматривал портрет Ирии на фоне заснеженных диких гор, не в силах отвести взгляд от ее зеленых глаз. Весь дом наводняли воспоминания о ней. По ночам становилось лишь хуже, отсутствие Ирии ощущалось острее, ведь он оставался один, метался среди подушек и простыней, терзаемый памятью о двух поцелуях – приветственном и том, что вынул из него душу у фонтана Минервы. В груди разгорался пожар, полыхало желание обладать Ирией. Он силился уснуть, чтобы забыться хоть немного, а затем видел ее во сне, чтобы, проснувшись, вновь захлебнуться все той же беспокойной волной. «Господи, или она моей будет, или я сойду с ума», – сказал себе он. Поэтому этим утром Андре, измученный несбыточностью своих желаний, решил все-таки предаться праздности и сообщил деду, что присоединится к пикнику на лугу.

Сейчас он спускался по склону, ведя на поводу свою кобылу, чтобы укрыться в тени большого дуба. Там на пледах под покровом полутени, словно позируя для картины, несколькими стайками расположились дамы, они читали журналы о моде наподобие «Ла мода элеганте» и «Эль токадор». В сторонке отдыхали кавалеры: прохаживались, покачивая серебряными тростями, говорили о политике, одобрительно кивали, курили сигарки. Андре разглядел и несколько пар: одни сидели, наклонившись друг к другу, другие гуляли рука об руку – девушки с зонтиками от солнца, мужчины в цилиндрах – и внимательно следили за взглядами остальных, в особенности своих спутников. В отдалении кричали дети, оставленные под присмотром нянь, а вокруг чайных сервизов, солений, сыров, анисового ликера и вина роился небольшой батальон слуг, беспокойно снующих между господами, чтобы поднести еду или помочь чем-то еще. Едва Андре направился к матушкиной компании, как Луисильо, один из лакеев имения, забрал поводья его лошади и увел ее.