Китаянка на картине - Толозан Флоренс

Краем глаза я вижу, как Гийом покусывает нижнюю губу. Старательно подбираю тон, который кажется мне самым непринужденным, и наименее рискованную тему для беседы:

— Какой у вас вкусный чай, мадам Чэнь…

Спрашиваю себя, соблюдает ли она во всей строгости ритуал чайной церемонии: водит ли чашечкой вокруг, чтобы распространилось благоухание. И следит ли за троекратным повторением каждого этапа: первый круг — для земной жизни, второй — для духов, а третий — для небес.

Воцаряется безмолвие. Гнетущее. Сродни тому, что устанавливается, когда необходимо скрыть слова, произносить которые не дозволено, и полностью лишая беседу возможности начаться.

Левая нога Гийома конвульсивно подергивается. Я чувствую, что внутри он весь кипит. И снова слышу тиканье часов. Одна секунда. Другая. Такое напряжение, что воздух, кажется, впору резать ножом.

Не выдержав, он предпринимает попытку вывести старую китаянку из суровой замкнутости:

— Если позволите, мадам Чэнь… На кого мы так похожи? Не могли бы вы побольше рассказать нам о них, прошу вас?

Она едва заметно кивает, не проронив ни словечка, и ставит чашку. Я, затаив дыхание, хватаюсь за свою.

— Называйте меня Лянь. Это значит на мандаринском «лотос», — говорит она.

— Мелисанда Форинелли, а это Гийом Кальван. Большое спасибо, что согласились принять нас, — вежливо откликаюсь я.

Снова долгая пауза. Гийом рядом со мной уже раскален добела. Я бросаю на него быстрый взгляд.

Любовь моя, не торопи событий, предоставь мне говорить, ты сейчас ее напугаешь, и она схлопнется как устрица…

Делаю ему большие глаза. Хотя и знаю: он прикинется, что не заметил этого. Он не владеет собой. Хочет всего поскорее.

Я украдкой наблюдаю за ним. Он ерзает в кресле и наконец выдвигается на самый краешек, будто сейчас вскочит. Теперь он, весь напрягшись, очень близко к Лянь, сидит, упершись скрещенными руками себе в колени. Его терпение истощилось быстро. Тигр перед прыжком.

— Мы пришли поговорить с вами о картине, — пробует Гийом, и мне его голос кажется слишком грубым.

Ничуть не удивившись, Лянь осведомляется напрямик:

— Она у вас с собой?

У меня вырывается вздох — это разом выходит накопившийся внутри стресс.

Импульсивный, он живо парирует:

— Она во Франции.

— Как это досадно, молодые люди…

Пожилая дама немного хмурит тонкие брови. Я задерживаю дыхание. Сердце снова колотится как безумное.

— Но мы захватили репродукцию, — отваживается Гийом, вынимая фотографию из футляра.

Дрожащей рукой Лянь берет ее, нащупывая другой рукой очки, подвешенные на веревочке, обвитой вокруг шеи, и внимательно всматривается… омрачившимся взглядом.

Она вдыхает глоток свежего воздуха, пытаясь сдержать захлестнувшие ее эмоции, и приподнимает полумесяцы стекол, чтобы аккуратно промокнуть веки платочком, вынутым ею из рукава кофты. Ее охватывает волнение. Мне хочется крепко-крепко обнять ее.

Я люблю эту женщину, как свою родную бабушку. Это озарение снизошло сразу, в тот самый момент, как она открыла дверь…

Это… приводит в замешательство.

Гийом, тоже взволнованный, интересуется, уже догадываясь:

— Девушка в анисово-зеленом платье — ведь это вы?

Она отвечает не сразу — вытирает слезу, появившуюся в уголке глаза, вздыхает, откашливается и наконец:

— Разумеется, молодой человек. Это я. Надо, впрочем, добавить, что мне тут немножко меньше лет и у меня немножечко меньше морщин.

— Вы восхитительны, — шепчет Гийом, чуть коснувшись фотографии деликатнейшим жестом, который ничуть не удивляет меня, охваченную таким же порывом доброжелательности.

— О, умоляю вас!

Она поднимает на нас глаза, полные слез, и продолжает:

— А та пара, позади меня, — это, конечно, моя дражайшая Мадлен и ее супруг Фердинанд.

— Мадлен и Фердинанд?

— Да. Картина была написана в самом конце их жизней. Мы были друзьями. Они угасли естественной смертью — во сне, в одну и ту же ночь… А нашли их ранним утром, обнявшихся и заснувших вечным сном… Как они умели так любить друг друга, эти двое! Жаль, что детей у них не было… Но скажите же мне, какая у вас с ними родственная связь?

— У нас ее нет, — возражает Гийом, бросив взгляд на унаследованные от отца часы — мадам Чэнь внимательно смотрит на них.

Старая дама нервно разглаживает складки на юбке, которых нет, — только ей одной кажется, что она заметила их.

— Следуйте за мной, — вдруг с таинственным видом говорит она, с трудом вытаскивая себя из кресла, слишком глубокого для ее преклонных лет.

Слегка сгорбившись, она поворачивается и выходит. Мы идем следом, вдыхая ее одеколон, напоминающий аромат свежесрезанных садовых роз. Она ведет нас в комнату — полагаю, ее спальню: тут приятно пахнет жасмином и рисовой пудрой. Освещение великолепное.

На палисандровой этажерке — все несметное богатство баночек с кремом, пузырьков с духами и круглых коробочек, переполненных украшениями и старинными гребнями из почерневшего серебра. Еще здесь есть настенные бронзовые часы, оригинальное зеркало с рукояткой из слоновой кости и щетка для волос. Невольно привлекает внимание покрывало — печворк по-тибетски: хлопковая ткань, богато расшитая узорами и фигурками, выглядит еще живее оттого, что весь периметр украшен разноцветными помпонами. Шелковый свитер — бело-розовый, как вишни в цвету, — небрежно свисает с низкого табурета. Пурпурная думочка в форме стилизованного тигра лежит между горбами взбитых подушек.

Грациозным жестом Лянь сворачивает бамбуковую штору. Красновато-коричневая завеса у окна взвивается от порыва ветра. По краям карниза раскачиваются оранжевые фонарики.

Я вдруг осознаю, что мадам Чэнь неподвижно стоит, глядя на нас.

И тут, словно в замедленной киносъемке, я поворачиваюсь вправо.

И там я вижу их.

Силы небесные!

Из горла невольно вырывается что-то невнятное.

На стене вертикально висят над кроватью два больших прямоугольных панно. Остальные части триптиха! Сомнений никаких.

Я пошатнулась, увидев их. Они в одной раме из черного дерева — похожей на ту, что осталась у нас дома. В ушах звенит. Я ошеломлена. Чувствую, что надо на что-то опереться, мне трудно дышать, я не в силах осмыслить. Лоб взмок, на нем каплями выступает пот.

Гийом, открыв рот, но не издав ни звука, нежно дотрагивается до моей руки, стараясь успокоить. На его лице — изумление.

Старая китаянка выдерживает паузу. Она с вызывающим видом гордо подняла голову. Этот небольшой драматический розыгрыш забавляет ее.

Откашлявшись, она наконец объявляет с большой нежностью:

— Вы можете увезти их с собой. Отныне они принадлежат вам. Они ждали вас. Я хранила их в надежде доверить тому или той, у кого отыщется центральное панно. Поймите, это было их последним желанием… Мадлен и Фердинанд были моими дорогими друзьями, да нет же, больше чем друзьями… Они стали моей семьей.

— Это безумие, — бормочет совершенно обескураженный Гийом.

Он шагнул вперед, чтобы помочь Лянь — та поднесла руку к картинам, снимая их со стены. Мадам Чэнь отступила, чтобы не мешать ему. Гийом забрал их — одну за другой — и перенес в гостиную. Аккуратно прислонив их к спинке дивана, он отошел, чтобы вволю полюбоваться, пытаясь проникнуть в их тайну.

— Они необыкновенные, — шепчет Гийом, потрясенный до самых глубин. — А не будет ли нескромно спросить имя художника?

Лицо Лянь расплывается в широкой улыбке.

— О, а я-то думала, вы уже сами догадались…

И потом, после краткого молчания:

— Он перед вами, дорогой мой, — признается она совсем просто, не без гордости вздернув подбородок.

Гийом сглотнул. Боже, этого не может быть!

— О, Лянь… О… Вы… Какой же вы талант, — запинаясь, бормочет он, не в силах справиться с удивлением. — Как я тронут, что наконец-то объединил вид и имя нашей картины. Да вы же… как сказать вам… вы прекрасный человек, такой великодушный… если… я не могу совладать с мыслями… Стиль ваших работ так похож на вас…