Китаянка на картине - Толозан Флоренс

— Возьмите, Лянь. Это вам.

Мадлен протягивает мне прямоугольную коробочку. Ее голос дрожит от волнения, когда она доверительным тоном добавляет:

— Я надеюсь, что на картине вы изобразите себя в этом облачении. К несчастью, сама я не могу больше его носить: сами видите, у меня больше нет осиной талии, какая была в мои двадцать лет!

— О, мадам. Меня смущает ваш подарок, как мне принять его? Благодарю вас.

— Но я прошу вас. Я была бы счастлива, если бы вы носили его вместо меня. Давайте же, откройте его по-французски — без церемоний.

— С превеликой радостью, мадам. Это для меня честь…

Я неловко взвешиваю в руке пакет, который успела распаковать. Он легок как журавлиное перо.

— Да открывайте же наконец, — торопит меня старая дама, ее глаза блестят.

Я смущенно повинуюсь. Развязываю ленту, потом быстро разворачиваю бумагу из красного шелка и очень осторожно вынимаю одежду.

— О, мадам, какое оно прекрасное! И какое необычное…

Я легонько провожу по нежной и шелковистой ткани, прохладной на ощупь.

— Оно ваше, я дарю его вам. У нас нет детей, вот поэтому…

— Какая большая честь, мадам, — говорю я, кланяясь и приложив ладонь к груди, — я вложу всю душу в исполнение вашего заказа, уж будьте уверены.

Вернувшись домой, я снимаю легкую оберточную бумагу и любуюсь великолепным платьем, отливающим всеми оттенками анисово-зеленого и расшитым белыми карпами. Кроме него я обнаруживаю прелестный мешочек, в котором — длинный ремень и мягкие тапочки, все в одинаковых тонах. И все это будет прекрасно сочетаться с водами реки Ли.

Раздеваясь, чтобы поскорее примерить платье, я уже улетаю мыслями, подбирая палитру и представляя себе гармоничные цвета триптиха.

Я любуюсь собой в зеркале спальни. Очарованная, я не в силах оторваться от собственного отражения. Верчусь и так и сяк. Этот наряд роскошен и идеально сидит. Не потребуется даже никакой подгонки. Невероятно! Я сама кажусь себе принцессой, сошедшей прямо со страниц волшебной сказки. Текучие шелка будто взволнованно дышат под моими пальцами, нежно шелестя. Мне еще никогда не приходилось носить таких красивых платьев, таких богатых тканей!

Я надеваю мягкие тапочки. Они моего размера. Что за совпадение!

Схватив маленькую сумочку, замечаю внутри какой-то предмет. Разворачиваю свернутую в форме маленького цветка ткань и вынимаю пару сережек — в каждой по черной жемчужине. Наверное, Мадлен их забыла. Я немедленно их верну. Должно быть, они очень дорогие.

Замечаю на круглом одноногом столике конверт. В нем аванс, который они мне уже выдали. У меня есть возможность вернуть все то, что еще не принадлежит мне.

Завтра я уже смогу подготовиться и загрунтовать холст, а потом, возможно, набросать эскизы. Я сгораю от нетерпения начать работать.

Я как в лихорадке и чувствую, что всю меня охватывает возбуждение. Смотрю на себя в зеркало, вертя головой туда-сюда так, что уже сводит шею. Самой забавно наблюдать за тем, как я готовлюсь к этой работе. Думаю, надо собрать волосы в пучок, чтобы открыть плечи. Может быть, подкрасить капелькой розового губы и скулы… или уж тогда тем оттенком, что отливает оранжевым, да, точно, так будет лучше — ведь именно такой цвет бывает у ряски на рассвете. Я в такой эйфории, что делаю несколько танцевальных па, что-то напеваю и хохочу во все горло. И вот опрокидываюсь прямо на кровать и, сияя, складываю руки крест-накрест. Разве я не могу помечтать?

Уметь рисовать — уже волшебство. А рисовать для других — это редкий личный дар.

А вспомнить о своих корнях и особых отношениях с французской культурой — лучше и вообразить нельзя.

Сарла, юго-запад Франции

Май 1971 года

Мадлен

Картина великолепна. Я не устаю любоваться ею.

Лянь чудесная. Она, не возразив ни словом, согласилась со всеми изменениями и множеством переделок как в смысле окончательной отделки, так и обрамляющих частей. Она проявила чудеса терпения и восхитительной скромности, не задав ни единого вопроса и до последнего штриха внеся наши пожелания. Охотно предоставила Фердинанду самому сделать наброски и грунтовку правой и левой сторон триптиха. А он уж так хотел сделать это сам — он, всю молодость мечтавший стать художником! Лянь оказалась непревзойденным учителем.

Несмотря на то что мы издалека и гораздо старше, между нами завязались дружеские отношения. И даже вернувшись во Францию, мы продолжали регулярно переписываться. Мы обменивались мнениями об искусстве. Я стала наперсницей Лянь во время отвратительного хаоса в годы Культурной революции, последовавшие сразу за нашим знакомством, в эти годы террора, поощрения доносительства и деградации всех человеческих отношений. По счастью, молодой художнице удалось бежать в Гонконг — и там она встретила своего мужа.

Со временем мы стали больше чем друзьями. У нас с Фердинандом не было детей. Увы, это так. И, не имея кровных связей, мы обрели дочь наших сердец. Это было чудесно… Что за прекрасный подарок преподнесла нам жизнь!

Такое иногда случается — в течение жизни семью удается выбрать самим. Бывает, что и семья выбирает нас…

Постепенно Лянь заняла место дочери, которую нам так хотелось бы иметь.

Лянь… наш маленький цветок лотоса — так мы любили называть ее.

Позднее она приезжала познакомить нас с женихом. Мы снова оказались в Яншо в день их свадьбы. Она дождалась облегчения политической ситуации и вернулась в страну. Она писала мне о своих сомнениях того времени: оставаться ли в Гонконге, приехать к нам во Францию или вернуться в Китай. И все же выбрала Яншо, чтобы иметь возможность ухаживать за больными родителями и там заключить брак по любви. Поверьте мне, в те годы это было редкостью, когда семьи сговариваются меж собою, не прибегая к услугам людей небескорыстных или не обращаясь к свахе.

Какой же взрыв радости был, когда мы увидели ее в объятиях будущего супруга, прекрасную в анисово-зеленом платье! Сколько мужества ей понадобилось, чтобы не облачаться в традиционные одежды эпохи Хань и не выходить из красного паланкина! Но такое чудачество ничуть не помешало свадебному фейерверку, как и не помешало новобрачной очистить от кожуры прямо в супружеской спальне, спальне счастья, два апельсина — это считается залогом долгой жизни.

Потом к нам приехала и Лянь вместе со своим малышом — его назвали Нань Гуан. Вот чудо-мальчуган! Так и хочется назвать его «Счастливым Буддой» — он румяный и толстенький! И с такими же непокорными волосами, что и у его отца, — иссиня-черными, как китайская тушь. Его взгляд, как при его имени и положено, не лжет — в нем уже заметны живость и светлый ум.

Лянь изучала рисунок в средней школе и продолжала рисовать потом. Ее полотна выставлялись в парижских галереях. Она была очень довольна.

Прошли годы. Нань Гуан больше не лепетал. Он превратился в очаровательного юношу, к тому же говорящего на двух языках. Талант его матери наконец признали. Она смогла зарабатывать на жизнь своим искусством и преуспеть за границей, что позволило нам часто видеться с нею. Потом жизнь взяла свое…

Уже давно у нас нет сил ездить в Китай. Мы слишком старые. Часто принимаем Лянь с ее семьей, и каждый их приезд — огромная радость для всех.

Я чувствую себя умиротворенной сейчас, на закате земного пути, сидя перед триптихом. Пришел наш час уйти в небытие.

Мы сообщили Лянь нашу последнюю волю. С этим я тороплюсь — теперь, когда все дела приведены в порядок, раскрыть то, что останется от нас… после великой мистерии жизни.

Да, мы уходим с миром, с душой, легкой как ветер. Память о нас да пребудет.

Возможности наши волей природы уменьшаются с годами, кроме одной — способности любить. Протекла чреда дней нашей жизни — а любовь осталась. Душа не обрастает морщинами. Она вне времени, вне пространства. Она поддерживает нас, восхищает нас, согревает в том вихре, какой и есть жизнь, никогда не изменяя и не слабея. Она — страж наших соединившихся судеб; она у истоков одного и того же порыва, заставившего наши сердца биться в унисон.