Китаянка на картине - Толозан Флоренс

— Сделала, знаете ли, что смогла.

— Но при этом я так мало знаю вас… О, как мне неловко… мне так жаль. Я не знаю, что сказать…

— Вы знаете меня намного дольше, чем полагаете, Гийом, — возражает, быстро приходя ему на помощь своим ответом, мадам Чэнь глухим, едва слышным и дрожащим от волнения голосом, однако лицо у нее непроницаемое.

Я внимательно вглядываюсь в глаза Лянь в тщетной надежде увидеть там разъяснение.

Как странно.

С этими словами она поворачивается спиной и принимается рыться в старом сундуке императорских времен с золотыми пряжками. Она вынимает из ящичка документы, ветхую веревочку и пару швейных ножниц. Должно быть, для упаковки холстов. И еще один платочек — безупречно выглаженный, которым она снова незаметно вытирает веки.

Никто из нас не смеет произнести ни слова. Часы тикают. Меня вдруг захлестывает волна нежности. Из стыдливости я снова удерживаю себя, не вскакиваю, не бросаюсь обнимать ее.

Ангел пролетел.

Потом два.

Гийом гладит мои пальцы. Мы смотрим друг на друга — долго и растерянно.

Мадам Чэнь начинает заворачивать рамы. Мы подходим поближе — помочь ей.

Я тоненьким писком выдавливаю из себя:

— Лянь… мы ничего не поняли… видите ли… дело в том, что мы никогда не слышали об этих мужчине и женщине… Мадлен и Фердинанде… Кто они? Вы не могли бы нам прояснить?

И Гийом, склонив голову набок, с нежной настойчивостью:

— Я очень прошу вас, Лянь…

Яншо

Май 1961 года

Лянь

Сегодня утром я очень рано установила мольберт, чтобы не мучиться от жары. На рассвете отблески на реке такие бледно-розовые, волны, еще совсем слабые, в золотых шапочках солнечных бликов, и кисть моя наносит на холст острые точечки фисташково-зеленого цвета, чтобы изобразить ряску на воде. Подумать только — эти восхитительные цветущие растения считаются одними из самых крохотных во всем мире!

Все началось, когда мне было двенадцать лет, тогда я стала учиться рисунку, а потом, в средней школе, мне показали, в какой манере следует изображать. Затем преподаватель лицея научил меня, что сперва надо сделать эскиз. Страсть же к технике масляной живописи настигла меня во время поездки во Францию, тем летом мне уже было шестнадцать.

Матушка моя хотела, чтобы я знала свою родную страну, и желала познакомить со своей семьей. Мы посетили множество музеев, исходили столько галерей и выставочных залов, что у меня подкашивались ноги. Сколько мастеров и шедевров, а эмоций сколько! Картины импрессионистов были для меня откровением. Особенно Моне: написанные во время его путешествий, они так красиво рассказывали мне об Азии с ее белыми кувшинками и японскими мостами — мне, страстно влюбленной в водные пейзажи. Я оценила и «Турецкую баню», и «Большую одалиску» работы Энгра, хранящиеся в Париже, в Лувре. Я с головой погрузилась в западное искусство и пропиталась им. Позднее я открыла для себя яркие краски Гогена и ван Донгена, которые сильно на меня повлияли. Я обрела призвание.

Вернувшись в Шанхай, я захотела продолжить развивать свои художественные способности и записалась в Национальную школу изящных искусств, открытую и для девочек. Это оказалось не так уж и трудно: чтобы тебя приняли, достаточно было намалевать что угодно. Надо признать, что после Освобождения новый Китай разыскивал таланты. Мне повезло с хорошими учителями. В те времена следовало брать пример с русского стиля. Я была серьезной и послушной ученицей. Я понимала, что необходимо пройти через это, чтобы суметь воплотить все, что жило в моей душе, и без помех черпать в моей интернациональной палитре.

Окончив обучение, я продолжала рисовать. Изображала то, что видела вокруг, гуляя по окрестным деревням. В Азии принято рисовать по памяти. Моя память не всегда была точной, и я предпочитала рисовать с натуры. И потом, одиночество в мастерской — не по мне. Слишком тесно. Было бы жаль запереться в четырех стенах, когда окружающее выглядит так сказочно здесь, в Яншо, с головокружительными анфиладами гор, разбавленных голубыми полутонами и, насколько хватало взгляда, нависавших над пышной долиной, испещренной жилками бирюзовых ручейков. Иногда острые горные вершины, подобно призрачным кораблям, поднявшим мачты, проплывают выше туманных облаков.

Я любуюсь бездонными лесами скалистых вершин, взволнованная мощью природы, целиком углубившись в себя, как вдруг слышу низкий голос. Я вздрагиваю. Кто-то окликает меня.

Поворачиваюсь взглянуть — и вижу иностранцев. Это люди с Запада. Точнее сказать, пожилая пара, оба улыбаются.

Мужчина просит прощения за то, что испугал меня, и повторяет вопрос на ломаном китайском языке с сильным французским акцентом — я узнала бы его из тысячи других. Он спрашивал, где тут ближайший причал.

Спеша ему помочь, я отвечаю на языке Мольера:

— Пройдя рисовое поле, сверните направо, и потом причал окажется у вас по левую руку, мсье.

— О… спасибо, мадемуазель. А позволительно ли будет спросить, где вы так хорошо научились говорить по-французски?

— Моя мать родом из Франции, мсье.

— У вас хорошо поставленная кисть, — любезно говорит мне его жена. — И талант!

— Благодарю вас, мадам, — отвечаю я, чувствуя, что густо покраснела.

— Это мы благодарим вас за то, что вы так любезно указали нам дорогу. До свидания, мадемуазель, желаем вам приятного дня!

— Спасибо, до свидания и хорошей прогулки!

Приятно отдохнувшая за этот небольшой перерыв, я возвращаюсь к работе. Освещение не изменилось, но теперь уже мне нужно спешить. Иначе пришлось бы ждать до завтра. В это время дня ряска поблескивает тем самым розово-оранжевым оттенком, какой мне так хочется запечатлеть. А природу потерпеть не попросишь.

Едва я успела снова погрузиться в работу, как легкое покашливание заставило меня снова поднять голову. Та же дама тем же певучим голоском неожиданно окликнула меня по-французски:

— Простите, что опять отвлекаем вас, мадемуазель, но мы с мужем хотели бы попросить вас об одолжении.

— Разумеется. Что я могу сделать для вас?

— А не согласились бы вы написать наш портрет на лоне природы? Нам так хочется сохранить что-нибудь на память о нашем пребывании в Яншо. А вы, девушка, кажетесь такой одаренной!

Польщенная комплиментом и радуясь столь необычному заказу, я без тени колебания соглашаюсь. Ее супруг немедленно всовывает мне в руку визитную карточку отеля, и мы назначаем встречу на тот же вечер.

Вот так в один прекрасный день, начинавшийся как обычно, ваша жизнь совершает непредвиденный поворот, о котором накануне вы даже и не помышляли.

* * *

Я появляюсь в назначенный час. Вхожу в холл, иностранцы уже там. Мы рассаживаемся в патио, вокруг клумбы пионов и бассейна с рыбками.

Фердинанд и Мадлен — именно так они представились — без предисловий объясняют мне свой замысел:

— Мы тут сегодня поразмыслили, пока плыли на корабле, мадемуазель. Нам хотелось бы иметь три картины, составляющие триптих. Понимаете?

Не дождавшись моего ответа, Фердинанд продолжает:

— Центральная часть изображала бы нас с женой в полный рост и анфас, мы стоим на центральной улице так, чтобы были видны с одной стороны — река, а с другой, вдалеке, — холмы.

— Мы были бы очень довольны, если бы вместо подписи на вашем произведении вы включили бы в композицию автопортрет среди прогуливающихся, изображенных позади нас. Конечно, если вас это не смутит, — добавила Мадлен.

— О, вот уж ничуть. Какое оригинальное пожелание!

Фердинанд с улыбкой продолжает:

— На остальных частях триптиха будут только пейзажи. По одну и по другую сторону улицы. Слева — берег реки и рисовые террасы, справа — старинные деревенские домики с лакированными и изогнутыми кровлями. Что скажете, мадемуазель Чэнь, — не слишком ли мы широко замахнулись?

— Да уж, но это будет таким удовольствием для меня! — откликаюсь я тут же, ничуть не стараясь скрыть своего воодушевления. — Меня зовут Лянь.