Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Доситеу оперся на спинку кресла и пыхнул сигарой.

– Слушайте меня очень внимательно, – сказал Доситеу, и во взгляде его была непреклонность восходящего солнца. – Я клянусь вам своей дворянской честью: завтра к этому часу власти уже будут знать о ваших преступлениях. – Дон Исидро посерел, будто лицо его было высечено из гранита. – Клянусь вам: если моя внучка попадет в тюрьму из-за принятых ею решений, это меня уже касаться не будет. Клянусь вам: я сделаю все возможное, чтобы вы сполна заплатили за то, что сотворили с этой землей, с моим скотом, с моими родными и близкими и с загубленными вашими амбициями семьями. – Доситеу выглядел внушительно и мрачно, словно в эту минуту его устами говорил ад. – Я сделаю это потому, что подобных вам способны остановить лишь подобные мне. А теперь, с вашего позволения, я должен вернуться к гостям.

Доситеу развернулся и вышел из комнаты, оставляя позади запах табака, вина и злого рока. Дон Исидро остался один с обескровленным, напряженным от гнева лицом и вытаращенными глазами. Сверкающие чистотой полки, высокие окна, выходящие в сад, кресла и стулья, камин – отделанный дубовыми панелями кабинет вдруг шепнул ему на ухо, что поле битвы он выбрал не лучшим образом. Украшенный гипсовой лепниной потолок, каскад занавесок, перехваченных завязками в осиной талии, портреты предков, одетых по французской моде прошлых столетий, глядевшие изо всех углов золото и бирюза гобеленов, рам, отделки – все это вдруг показалось ему угрожающим и неуютным.

Он ошибся, решив, что галисиец похож на него. Совсем не похож. Что бы ни натворил Себастьян, для Исидро он никогда не станет чужим. Галисиец же готов не моргнув глазом бросить в тюрьму собственную внучку за одну только наивность и непослушание. «Он не считает семьей никого, кто идет против его воли», – Исидро фыркнул и осушил бокал. Он сделался спокоен, поняв, что настало время для решительных действий. Ему это было не в новинку, но радости не вызывало. Исидро привык сталкиваться лбами с другими в волевом противостоянии; хотя он не испытывал ни малейшего желания заходить дальше, проигрыш был недопустим. Дело даже не в том, что он никогда не проигрывал. Ему много раз наносили поражение даже не столь умные соперники. Но с каждым победоносным противником Исидро, дождавшись удачного момента и обретя новое оружие, брал реванш, и тот расплачивался деньгами или кровью. «Только так и побеждают в войнах: битва за битвой, – подумал Исидро. – Пережитое поражение лишь делает тебя сильнее».

Он поднялся на ноги, покинул комнату и под звук мелодии Шопена, которую в одном из ближних залов играла Матильда, окинул гостей горящим взглядом в поисках дона Орасио. Не найдя своего солдата, он справился о нем у Корделии и направился в сад, где, следуя ее указаниям, двинулся по дорожке, петляющей сквозь буйную зелень каштанов, смоковниц и слив, пока не вышел к небольшой полянке. Там стоял фонтан, представлявший собой идеальную реплику «Аполлона и Дафны» Бернини. Исидро показалось, что вокруг никого нет, но тут его человек, дон Орасио, раскурил трубку. Спичка на мгновение осветила его прямой и острый профиль, делая его похожим на призрака. Исидро хотел было заговорить, но вдруг почувствовал, что помимо них на круглой площадке есть кто-то еще. С другой стороны, прямо напротив гусара, виднелся зловещий силуэт той управляющей – Пятой. У ее ног сидел огромный черный пес, следовавший за ней по пятам, подобно стражу. Женщина в наполовину расстегнутой рубашке, мужских штанах, с тревожащим взглядом, способным вывести из равновесия кого угодно, поигрывала ножом длиной с половину ее руки. Они с доном Орасио смотрели друг на друга, будто между ними разворачивалась безмолвная битва. Исидро на мгновение замер и, заинтригованный, снова отступил в тень.

– Осторожнее, женщина, не порежься, – вдруг сказал дон Орасио. – Чтобы носить такое оружие, надо уметь им пользоваться.

Пятая перестала крутить в руках нож и пронзила его испепеляющим взглядом из-под своей широкополой монтеры. Затем она с головокружительной сноровкой повернула клинок другой стороной, вложила его в ножны с безупречной точностью и легонько усмехнулась, словно бросая гусару вызов. Пес зарычал, дико и будоражаще. При виде безжизненного взгляда двух черных омутов Исидро заподозрил, что управляющая не в себе. «Она только и думает, как бы пролить чью-то кровь», – решил он. Эта женщина принадлежала к породе тех людей, что могут испить всю кровь мира и не насытиться. В свою очередь, дон Орасио снова невозмутимо закурил трубку и со всей выдержкой бывалого солдата подошел к Пятой. Та немедленно выпрямилась и повернулась к нему все с той же улыбкой, способной вынуть из человека душу.

– Послушай, женщина, – с легким пренебрежением сказал дон Орасио, – я отправлял на тот свет мужчин вдвое больше себя самого. Не надо меня злить.

Пятая ничего не ответила. Лишь продолжала смотреть на него с неизменным вызовом во взгляде, говорящем о ее желании выпотрошить гусара и пожрать его внутренности. Дон Орасио покачал головой и тоже улыбнулся; женщина приблизилась к нему, оказавшись лицом к лицу, и с мгновение они смотрели друг на друга, словно готовы были схлестнуться в любой момент. Пес, как ни странно, не сдвинулся с места и широко зевнул. Вдруг сумасшедшая хохотнула и открыла рот, чтобы что-то сказать. Исидро подумал, что сейчас они сразятся и их ничто не остановит.

– Передай своему хозяину, что не стоит подслушивать чужие разговоры, – громко сказала Пятая и развернулась, направляясь прочь по той же дорожке. – Это невежливо.

Дон Орасио не понял, о чем она, и нахмурился. Только тогда Исидро твердой походкой вышел из тени и тихонько кашлянул. Гусар поприветствовал его легким кивком и затянулся трубкой. Оба они смотрели вслед высокой и жилистой фигуре Пятой, пока управляющая со своим псом не растворились, словно призраки, во мраке.

– Ты уверен в словах своего осведомителя?

Дон Орасио кивнул.

– Да, про серебро знают только старик Доситеу, его сын с женой и двое старших внуков, – ответил он, не переставая выглядывать силуэт Пятой.

– Значит, этой ночью, – сказал Исидро. – До рассвета.

Дон Орасио молча кивнул и в очередной раз пыхнул трубкой.

* * *

«Как чудесно выглядит наше имение с праздничными украшениями», – подумала Ирия и огляделась. На секунду ее глаза выцепили фигуру среди гостей, но мгновение спустя она поняла: не он. Они с Андре обменялись кратким и холодным приветствием в полдень в церкви, а затем – быстрые взгляды, подавленные вздохи, сдержанная мимика, за которой скрывались кровоточащие раны. «Как глупо я его обидела», – сказала она себе. Она пожалела о сказанном всего пару часов спустя, как только улеглась буря в сердце. Оставив Андре в Оренсе и поговорив с Баси, по дороге назад Ирия проехалась по семейным землям, чтобы продолжить все тот же учет, дававшийся ей все тяжелее и тяжелее. Наконец, вернувшись в Оренсе, она поняла, какую огромную ошибку совершила, решив бороться со страстью подобным образом. «Вся моя ярость – лишь досада и ревность, и я выместила их на Андре», – тоскливо подумала Ирия. Поэтому она с самого утра, как только приехала домой, искала возможности остаться с ним наедине, чтобы попросить прощения за бессмысленную боль, которую ему причинила. Позже, во время венчания в монастыре Собрадо в Пуэбла-де-Тривесе, она попыталась поймать его взгляд, но Андре избегал встречаться с ней глазами. Ирия не следила за церемонией: какая ирония – сидеть в первом ряду церкви и думать только о том, что для них с Андре этот обряд под запретом, а в это же время Матильда говорит «да» человеку, которого не сможет полюбить никогда. Неудивительно, что им с Кристиной пришлось утешать ее последние несколько дней: для племянницы брак означал крушение надежд и приводил ее в отчаяние не только по той причине, что она выходит за нелюбимого человека, незнакомца почти вдвое старше ее, и больше не увидится с учителем музыки, которого почитает любовью всей своей жизни, но еще и потому, что вечером, после ужина, она уедет из Галисии в Мадрид и окажется оторвана от всей своей семьи.