В Поисках Персефоны (ЛП) - Иден Сара М.

Адам заставил ее почувствовать это, и она не могла точно сказать, как именно. Это были взгляды, слова, намек на улыбку, сдавленный смех. Это была его рука, поддерживающая ее, когда она пыталась идти, его глаза, изучавшие ее в первые дни восстановления, его мгновенное принятие ее брата. Столько мелочей.

Она должна была быть счастлива, довольна переменами в своем браке, и все же чувствовала, что чего-то не хватает. Она чувствовала себя изолированной и порой болезненно одинокой. Он показал, что до некоторой степени дорожит ею. Но Адам никогда не давал понять, что его чувства глубже, чем просто заботливое отношение. Ей нужно было от него нечто большее.

— Кухарка прислала мазь, — сказала ее горничная, входя в гардеробную.

Персефона подняла взгляд, гадая, что она увидит на лице Адама. Она не увидела ничего, ибо его там уже не было.

36.

Персефона чувствовала себя в обществе куда непринужденнее Адама, несмотря на его высокое положение и те годы, что она провела в глуши Шропшира. Он наблюдал за ней с того самого мгновения, как прибыли первые гости.

Мать всегда была хозяйкой тревожной и деятельной. Она устраивала множество приемов в столице, и Адам неизменно чувствовал себя обязанным хотя бы просто на них показаться. Её кипучая натура пропитывала эти собрания, придавая им ощущение едва сдерживаемой энергии.

Персефона была совсем иной. Она излучала спокойствие и уверенность. Гости, почти без исключения, прибывали в Фалстоун заметно встревоженными и обеспокоенными. Персефона мгновенно успокаивала их — не утешительными словами, а своим собственным безмятежным видом.

Она была прекрасна, несмотря на синяки. Ради сегодняшнего вечера мать убедила её, что полутраур будет вполне уместен. Сиреневое платье придало её глазам голубоватый оттенок. Лицо её вновь озарилось жизненной силой. Она улыбалась, представляя брата гостям. Её глаза лучились радостью, когда она приветствовала каждого новоприбывшего. Персефона никогда не страдала от недостатка внимания — всё общество, казалось, тянулось к ней.

Один лишь Адам пребывал в мрачном расположении духа. И дело было вовсе не в пересудах или колючих взглядах — к ним он успел привыкнуть, — а в том гнетущем чувстве, что поселилось в его душе со вчерашнего вечера. Воспоминание о выражении лица Персефоны прошлой ночью всё еще не давало ему покоя. Он спросил о её семье, и она едва не лишилась чувств на его глазах. Она была несчастна в Фалстоуне. Она тосковала по родным, и ничто из того, что он делал, казалось, не могло унять эту тоску.

Она выглядела искренне восхищенной убранством большого холла. Потолок был задрапирован тончайшей белой тканью, которая ниспадала по стенам подобно водопадам. Пол был расписан замысловатыми белыми цветами и нежно-зелеными листьями. Охапки цветов из оранжереи заполняли углы и ниши просторной залы. Казалось, будто саму зиму впустили в дом.

— Прекрасно, — прошептала Персефона, оглядывая приготовления за мгновение до прибытия гостей. — Просто чудесно.

И всё же в глубине её глаз таилась затаенная грусть.

Адам стоял на пустынном краю террасы, ведущей из большого холла. Он надеялся, что бал изменит Персефону, что она покажет взглядом, словом или жестом, что может быть счастлива в Фалстоуне. Казалось, вечер ей нравится, но её счастье было заметно неполным.

— Вечер, кажется, удался. — За те двадцать четыре часа, что Лайнус провел в Фалстоуне, Адам научился узнавать его голос так же быстро, как голоса своих ближайших соратников.

— В самом деле, — ответил он уклончиво.

Лайнус, выглядевший весьма внушительно в своем темно-синем военно-морском мундире, прислонился к перилам террасы, устремив взгляд куда-то вперед, в сторону Адама.

— Персефона, кажется, гадает, где вы.

— Она спрашивала обо мне? — Почему этот вопрос прозвучал так отчаянно?

Лайнус отрицательно качнул головой.

— Вовсе нет. Это читалось в её взгляде. Мы с малых лет привыкли понимать, когда её сердце не на месте из-за кого-то из нас.

— Ты о своей семье? — Адам и без подтверждения знал, что попал в цель.

— Персефона всегда была связующим звеном в нашей семье, — сказал Лайнус. Образ бывалого моряка, казалось, растаял, и перед Адамом предстал тринадцатилетний мальчик с глазами, так похожими на глаза Персефоны: обеспокоенными, полными воспоминаний и в то же время надежды. — После смерти мамы Персефона стала нам и матерью, и нянькой, и гувернанткой. Она взяла на себя счета — у папы никогда не хватало терпения на такие вещи, как гроссбухи и квитанции. Персефона взвалила всё это на свои плечи.

— Сколько ей тогда было?

— Двенадцать. — Голос Лайнуса звучал так, будто он действительно чувствовал всю непомерность этого бремени для такого возраста. — Она лишилась возможности быть школьницей, быть ребенком еще хоть несколько лет.

— У тебя у самого тоже не было такой возможности, — заметил Адам.

— Думаю, именно поэтому Персефона пыталась отсрочить наш отъезд так долго, как только могла. — Лоб Лайнуса прорезала морщина от тяжелых воспоминаний.

У Адама и самого было предостаточно трудных времен, к которым он не любил возвращаться.

— Годами она удерживала семью на плаву благодаря своей изобретательности и самопожертвованию, — продолжал Лайнус. — Сократив прислугу, она сберегла наши средства, но это означало, что она сама выполняла больше работы.

Перед глазами Адама внезапно возник образ маленькой Персефоны, которая моет пол, усталая и изможденная. Он закрыл глаза. Её должны были избавить от этого.

— В конце концов средств просто перестало хватать. На папу нельзя было рассчитывать в поиске решения, поэтому Персефона написала нашему деду, который смог воспользоваться своими связями, чтобы найти для Эвандера и меня места на «Триумфаторе».

Лайнусу, казалось, нужно было выговориться, и Адам не перебивал его.

— Это было необходимо, единственный способ для семьи выжить, но Персефона ненавидела это. Думаю, если бы она могла, она бы отправилась в море вместо нас. Вся её жизнь последние восемь лет была одним сплошным жертвоприношением ради семьи.

— Включая её замужество?

Лайнус не ответил.

Они стояли на террасе на холодном воздухе, и никто из них не нарушал воцарившуюся тишину. На заднем плане из большого холла, превращенного в бальный зал, доносилась музыка, в нотах которой растворялись голоса. То были звуки счастья и

беззаботного веселья. Но ничто из этого не могло пробиться сквозь напряжение на террасе.

— Вы знаете, почему мой папа назвал Персефону именно так? — неожиданно спросил Лайнус.

— Одержимость всем греческим? — — сухо обронил он, всё еще уязвленный тем, что Лайнус никак не оспорил его недавний намек.

— Не только поэтому, — ответил Лайнус с тенью смешка.

Адам промолчал.

— История Персефоны — его любимая, — сказал Лайнус.

— Персефона, кажется, тоже к ней неравнодушна, — Адам припомнил, как она пересказывала этот миф. — «Свидетельство преданности родным» — кажется, именно так она это назвала. Весьма иронично, не находишь?

— Папа любит эту легенду не поэтому. — Лайнус помедлил. — Персефона была похищена Аидом, который желал, чтобы жена правила подземным миром подле него. Но из-за всеобщего страха перед ним он не мог заполучить невесту иначе как хитростью.

Адам неловко пошевелился. Догадывался ли Лайнус, насколько больно его рассказ задевает за живое?

— И вот Аид украл Персефону и унес её в свое царство. — Лайнус-моряк снова вернулся, заговорив так, будто ему было не тринадцать лет, а двадцать. — Её мать, как гласит легенда, была так убита горем из-за потери дочери, что она, богиня земли, прокляла мир голодом. Страдания были столь велики, что Зевс был вынужден вмешаться. Все боги знали, что Персефона у Аида, но Аид отказывался отпускать её. Видишь ли, он был известен тем, что никогда и никого не выпускал из своего царства.