Куртизанка Сонника - Бласко-Ибаньес Висенте

Грек приблизился к кушаньям и стал с жадностью уничтожать их, а волчица следила за ним взглядом, который минутами смягчался, принимая почти материнское выражение.

– Я бы хотела быть столь же богатой, как Сонника, которая начала так же, как и каждая из нас, а теперь она – госпожа многих из этих кораблей, имеет чудесные, как Олимп, сады, толпы рабов, фабрики глиняной посуды, и половина здешних земель принадлежит ей. Я бы хотела стать богатой пусть даже на одну эту ночь, чтобы угостить тебя всем тем прекрасным, что только есть в порту и в городе. Чтобы устроить для тебя такой же пир, как пиры Сонники, которые длятся до рассвета и где бы ты, увенчанный розами, пил самосское вино из золотой чаши.

Грек, тронутый простотой и искренностью, с которой говорила эта несчастная, посмотрел на нее с нежностью.

– Не благодари меня… – продолжала она. – Это я должна выражать тебе благодарность за то счастье, которое ты доставил мне, позволив дать тебе поесть. Почему так? Не знаю… Никто не прикасался к моему плечу, не дав мне чего-нибудь. Одни давали медные монеты, другие – кусок ткани или чашу вина, большинство же награждало меня побоями и укусами. Все давали мне что-нибудь, а я страдала и ненавидела их. Но ты, который прибыл сюда бедным и голодным, который не ищет меня, не хочет меня, который ничего мне не дает, ты рождаешь во мне радость от того, что не даешь. Ты рождаешь во мне радость от того, что находишься подле меня, и мое тело наполнилось неведомым счастьем. Дав тебе поесть, я чувствую себя пьяной, точно вышла после пиршества. Скажи, грек: действительно ли ты человек или же отец богов, который, спустившись на землю, пришел осчастливить меня?

И, возбужденная своими собственными словами, куртизанка поднялась по мраморным ступеням до половины лестницы и, воздев свои худые руки к храму, озаренному луной, воскликнула:

– Афродита! Моя богиня! В тот день, когда я соберу столько, сколько стоит пара голубей, я принесу их, украшенных цветами и шелковыми лентами огненного цвета, на твой жертвенник в память об этой ночи.

Грек отпил горький напиток из кувшина и передал кувшин куртизанке, которая стала искать на глиняном краю то самое место, к которому прикасались уста ее спутника, и приникла к этому месту своими губами. Она не прикоснулась к ужину, часть которого предложил грек, только пила, и это, казалось, делало ее более разговорчивой.

– Если бы ты знал, чего мне стоило раздобыть все это!.. Улочки переполнены пьяными. Эти люди, валяясь в грязи и волоча друг друга под руки, обрывают на мне платье и кусают за ноги. Вино течет из дверей трактиров. На набережной не лучше. Несколько африканцев гнались за поселянином и, поймав его, опустили головой вниз в воду. Одного кельтибера сшибли с ног ударом кулака. А Тугу, иберийскую девочку, схватили за ноги и погрузили с головой в самую большую, какая только оказалась в харчевне, винную бочку. Когда Тугу вытащили оттуда, она наполовину захлебнулась вином. Это обычное развлечение. А бедную Альбуру, одну мою подругу, я видела окровавленной, сидящей на земле и держащей на ладони глазное яблоко, которое у нее выскочило от удара кулака пьяного египтянина. И так каждую ночь. Теперь все это рождает во мне страх. Мне кажется, что, как только я тебя узнала, я очутилась в новом мире и впервые увидела то, что меня окружает.

Продолжая говорить, женщина рассказала греку всю свою историю. Куртизанку звали Бачис, и она не знала точно, откуда родом. Вероятно, родилась в другом порту, так как смутно помнит в первые годы жизни долгое путешествие на корабле. Мать, судя по всему, была волчицей порта, а Бачис стала плодом встречи своей матушки с каким-нибудь моряком. Имя, которое дали новорожденной девочке, было именем многих знаменитых куртизанок Греции [44].

Одна старуха, вероятно, купила Бачис у капитана, который привез ее в Сагунт. И еще ребенком, задолго до того как стать женщиной, Бачис познала любовь, принадлежа посещающим хижину старухи портовым негоциантам и вольноотпущенникам города, которые рекомендовали друг другу это детское тело, слабое и жалкое, на котором еще не намечалось округленных форм ее пола. После смерти своей хозяйки Бачис стала волчицей и перешла в распоряжение моряков, рыбаков, пастухов ближайших гор – всего этого зверья, наполняющего порт.

Ей еще не исполнилось двадцати лет, а между тем она была уже состарившейся, обессиленной, изнуренной распутством и побоями. Город она обычно видела лишь издали. За всю жизнь была внутри городских стен лишь два раза. Туда не пускали волчиц. Мирились только с их пребыванием подле храма Афродиты, обеспечивая таким образом безопасность Сагунта, который оказывался избавленным от нежелательного наплыва людей всех стран, прибывающих в порт. Однако в городе иберийские мужчины чистых нравов негодовали при виде куртизанок, а развращенные греки, жившие в Сагунте, обладали слишком утонченным вкусом, чтобы чувствовать сострадание, а не отвращение к этим продавщицам любви, которые, как животные, с ожесточением кидались на гроздь винограда или горсть орехов.

Здесь, под сенью храма Афродиты, протекала жизнь несчастной Бачис – жизнь в постоянном ожидании новых кораблей и новых людей, которые набрасывались на женщину, наглые и грубые, как сатиры, раздраженные долгим воздержанием на море. И так будет продолжаться до тех пор, пока ее не убьют в ссоре моряки или же пока она не умрет от голода подле какой-нибудь оставленной лодки.

– А ты? Кто ты? – закончив свой рассказ, спросила Бачис.

– Мое имя Актеон. Моя родина – Афины. Я много странствовал по свету: в одном месте я был воином, в другом – мореплавателем. Я сражался, торговал, сочинял стихи и вел с философами беседы о таких предметах, о которых ты и не слышала. Одно время я был богат, а теперь ты даешь мне поесть. Вот и вся моя история.

Бачис смотрела на него удивленными глазами, угадывая в его скупых словах все прошлое, полное приключений, ужасных опасностей и чудесных превратностей судьбы. Она вспоминала храбрые подвиги Ахиллеса и полную приключений жизнь Одиссея, много раз воспетые в стихах, слышанных ею, когда эти стихи декламировались пьяными греческими моряками.

Куртизанка, склонившись на грудь Актеону, одной рукой гладила его волосы. Грек, благодарный, братски улыбался Бачис с таким бесстрастием, точно она была девочкой.

Из-за хижин вышли два моряка и, покачиваясь, направились по набережной. Пронзительный вой, который, казалось, рассек воздух, прозвучал над ухом Актеона.

Его подруга, побуждаемая привычкой, с инстинктом продавца, издали угадывающего покупателя, вскочила на ноги.

– Я вернусь, мой господин. Я позабыла об ужасной Лаис. Надо уплатить ей деньги до восхода солнца. Она изобьет меня, как избивала не раз, если я не исполню своего обещания. Жди меня здесь.

И, повторяя свой дикий вой, женщина пустилась вдогонку за моряками, которые приостановились и приветствовали крики волчицы взрывами смеха и похабными словами.

Оставшись в одиночестве и уже не чувствуя голода, грек подумал о том, что сейчас произошло, и ощутил настоящее отвращение. Актеон, афинянин, тот, из-за которого спорили в Керамике [45] самые богатые гетеры прекрасного города, покровительствуем и обожаем распутницей порта.

И, не желая более встречаться с ней, он бежал прочь от лестницы, углубившись в улочки порта.

Грек снова очутился перед тем трактиром, у дверей которого испытывал муки голода. Оргия среди моряков была в полном разгаре. Трактирщик с трудом мог отстоять неприкосновенность своего лица за прилавком. Рабы, напуганные тумаками, спрятались на кухне. На полу лежало несколько амфор, из которых, точно ручьи крови, текло вино, а среди луж, впитывающихся в земляной пол, валялись пьяные. Египтянин исполинской силы бегал на четвереньках, подражая реву шакала и кусая женщин, которые находились в харчевне. Несколько негров танцевали с женоподобными движениями, созерцая, точно загипнотизированные, свой пуп, который вздрагивал от судорожных движений живота. Позабывшие о приличиях мужчины и женщины повалились по углам на каменные скамьи, не стесняясь грубого света факелов. Запах голого потного тела смешивался с запахом вина.