Куртизанка Сонника - Бласко-Ибаньес Висенте

– Я сражался до тех пор, пока не смолкли приказания Клеомена [50], последнего достойного лакедемонянина [51]. Я был одним из его сотоварищей, и когда герой оказался побежденным, я сопровождал его в Александрию Египетскую. Изъездив свет, я снова вернулся на родину, будучи не в силах выносить изгнание. Я также был купцом на острове Родос, рыбаком у берегов пролива Босфор, земледельцем в Египте и сатирическим поэтом в Афинах.

Красавица Сонника улыбалась, приблизившись к нему. Он был истинным афинянином, обладающим всеми качествами этого столь любимого ею народа: одним из тех искателей приключений, привыкших к превратностям судьбы, объездивших весь свет и на старости лет записывающих хронику своих деяний.

– А почему ты прибыл сюда?

– Я здесь так же случайно, как мог бы очутиться в другом месте. Твой капитан предложил довезти меня в Зазинто, и я согласился. Я тосковал в Новом Карфагене. Меня могли принять в войско Ганнибала. Мне было бы достаточно для этого заявить о своем происхождении: греки дорого оплачиваются во всех войсках. Но здесь тоже война, и я предпочитаю идти против турдетанов, служить городу, которого не знаю.

– И здесь, при храме, ты провел минувшую ночь? Разве ты не нашел приюта в трактирах?

– Я не нашел ни единого обола в своем кошельке. И если мне удалось поужинать, то только благодаря доброте одной несчастной блудницы, которая разделила со мной свою скромную долю пищи. Я беден и отощал от голода. Но не жалей меня, Сонника, не гляди на меня с состраданием. Я также устраивал пиры, которые длились от заката до восхода. На Родосе в часы песен мы кидали из окон рабам серебряные блюда. Жизнь человека должна быть, как жизнь героев Гомера: то царь, то нищий.

Полианто смотрел с интересом на этого искателя приключений, а изнеженный и изящный Лакаро, который поначалу даже не хотел, чтобы его приятельница Сонника будила грека, столь плохо одетого, приблизился к нему, признавая изящество афинянина даже в этом убогом костюме. Лакаро решил сделать афинянина своим другом, чтобы получить от него несколько полезных уроков.

– Приходи сегодня в мой загородный дом, – сказала Сонника, – приходи на закате. Ты отужинаешь с нами. Спроси первого встречного, где моя вилла, и каждый укажет ее тебе. Один из моих кораблей привез тебя в этот порт, и я хочу, чтоб под моим кровом ты нашел радушный прием. До скорого свидания, афинянин. Я ведь также из Афин и, когда вижу тебя, мне кажется, что пред моими глазами все еще сверкает золотое копье, которое держит Афина Паллада в главной зале Парфенона, который возвышается над городом. – Она посмотрела на дротик, который служил Актеону дорожным посохом, а сейчас просто лежал на мраморных плитах храмового двора.

Затем Сонника улыбнулась афинянину на прощание и направилась к храму, сопровождаемая двумя своими рабынями.

Актеон слышал, что говорили Лакаро и Полианто, стоя возле храма. Минувшая ночь была проведена в доме Сонники. Лишь с восходом солнца закончилось застолье. Голова Лакаро все еще была украшена венком пиршества с увядшими и лишенными листьев розами. Сонника узнала, что танцовщицы из Гадеса, которых она с нетерпением ждала, прибыли и стремились предложить ей свои услуги в развлечении гостей на пирах. Заодно она пожелала увидеть Полианто и свой корабль, а также захотела по пути принести жертву Афродите, как делала это всегда, посещая порт. Так в своих больших носилках она отправилась в путь, сопровождаемая Лакаро и двумя рабынями, а по возвращении собиралась лечь спать, потому что привыкла проводить большую часть дня в постели, до позднего вечера.

В итоге капитан вернулся к своему кораблю, чтобы высадить танцовщиц, а Актеон направился с Лакаро к открытым дверям храма.

Интерьер отличался простотой и изяществом. В кровле здания было оставлено незакрытым большое пространство квадратной формы, чтобы освещать храм. Солнце, проникая сквозь это окно, придавало зеленоватый оттенок морской воды голубым колоннам с их верхними частями, изображающими раковины, в то время как фигуры дельфинов обвивали основание. В глубине, в мягкой тени, наполненной жертвенными курениями, возвышалась богиня, белая, гордая и прекрасная в своей наготе, будто только что вышедшая из морской пены и представшая перед изумленными взорами людей.

Недалеко от дверей стоял жертвенник. Подле него жрец в широком льняном одеянии, увенчанный венком цветов, принимал из рук Сонники дары для богини.

Когда Сонника вышла во двор храма, она обвела восхищенным взглядом море, покрытое пеной, порт, который сверкал, точно тройное зеркало, зеленую и безграничную долину и далекий город, озаренный золотым сиянием первых солнечных лучей.

– Какая красота!.. Взгляни, Актеон, на наш город. Греция не превосходит его.

У подножия лестницы ее ожидали носилки, настоящий маленький дом с пурпурным пологом, украшенный по четырем углам страусовыми перьями.

Сонника вошла в это подвижное жилище, переносимое рабынями, отстранила Лакаро, с которым обращалась, будто с низшим существом, приближаемым лишь по капризу, и снова взглянув на грека, стоящего у входа в храм. Она в последний раз улыбнулась и сделала прощальный жест рукой, унизанной до ногтей драгоценными перстнями, так что при каждом движении пальцев в воздухе разливались лучи света.

Носилки стали быстро удаляться по дороге, идущей в город, и в то же время Актеон почувствовал, что его шею ласково обвивают чьи-то руки.

Это была Бачис, еще более поблекшая и оборванная при свете солнца. Под глазом у нее был багровый синяк, а на руках – фиолетовые пятна.

– Я не могла освободиться и прийти, – сказала она с покорностью рабыни. – Что за народ! Мне едва удалось заработать, чтобы заплатить Лаис… Всю ночь я думала о тебе, мой бог, в то время как меня мучили эти сатиры, которые мерзко фыркали мне в лицо.

Актеон невольно отвернулся, избегая ее ласк. Он слышал запах вина, идущий от этой несчастной, охмелевшей и изнуренной после своих ночных похождений.

– Ты избегаешь меня?.. Я понимаю. Я видела тебя беседующим с Сонникой Богачкой, которую ее друзья называют первой красавицей Зазинто. Не станешь ли ты ее любовником? Я понимаю, что она будет обожать тебя, но ведь она такая же женщина, как и я… не более… Скажи, Актеон: почему ты отталкиваешь меня? Почему не сделаешь своей рабой?.. Проведи со мной хоть одну ночь, и я буду вечно тебе благодарна.

Грек отвел ее худые руки, которые пытались обнять его, и устремил взгляд на дорогу, откуда доносились звуки труб и виднелись среди большого облака пыли сверкающие каски и копья.

– Это едут послы Рима, – сказала куртизанка.

И очарованная впечатлением, производимым военными на ее детское воображение, она спустилась с лестницы храма, чтобы лучше видеть шествие.

Впереди шли трубачи римского корабля, трубящие в свои длинные металлические трубы, со щеками, перевязанными широкими шерстяными лентами. Конвой из граждан Сагунта окружал послов, гарцуя на своих мохнатых кельтиберских лошадях, держа в руках копья и прикрыв головы шлемами с тремя гребнями, еще носившими следы ударов, полученных в последних стычках с турдетанами. Несколько старейшин сагунтского Сената с неподвижной степенностью восседали на своих больших лошадях. Белые бороды спускались на грудь, а темные плащи с широкими складками, доходящие до стремян, одним краем были наброшены на голову и придерживались вышитыми тиарами. Могучий воин-классияр держал алое знамя Рима, где древко было увенчано изображением волчицы, а позади следовали послы с обнаженными бритыми круглыми головами: один – тучный, с тройным от жира подбородком, другой – сухопарый, нервный, с острым носом, как у хищной птицы. Оба были в броне из шлифованной бронзы, в металлических поножах, защищающих их ноги от колена до щиколотки. Под броней виднелась туника темно-вишневого цвета, снизу похожая на юбку средней длины. Кожаный пояс был украшен спереди свободно свисающими полосками из золота, которые колебались при малейшем движении лошадей.