Куртизанка Сонника - Бласко-Ибаньес Висенте

Приближаясь к реке, к Беатис-Перкес [53], которая отделяла город от его окрестностей, грек заметил, что рядом с ним идет молодая девушка, почти девочка, впереди которой бежало стадо коз. Стройная, тонкая, но сильная, со смуглой бархатистой кожей, она походила на мальчика, но не была им, так как короткая туника, с разрезом по левой стороне, позволяла разглядеть ее грудь, слегка выдающуюся. Черные глаза, влажные и большие, казалось, заполняли все ее лицо, озаряя его таинственным сиянием. Легкая улыбка губ, горячих и воспаленных от ветра, позволяла видеть сверкающие зубы – белые, крепкие, ровные. Пышные волосы, связанные узлом на затылке, она украсила гирляндой полевых маков, собранных среди ржи. На плече девушка несла с мужской легкостью тяжелую сетку, наполненную белыми сырами, круглыми, как хлебы, свежими и еще сочащимися сывороткой, а свободной рукой ласкала белую шерсть козы, своей любимицы, которая прижималась к ногам хозяйки, звеня медным колокольчиком, привешенным к шее.

Актеон с удовольствием рассматривал эту юную фигуру, на которой оставил свой след тяжелый сельский труд, но свежая молодость торжествовала над усталостью. Стройность, прямые и гармоничные линии этого тела напоминали изящество статуэток на столах афинских домов или высокомерную юность раскрашенных черной краской канефор [54] на боках греческих ваз.

Девушка несколько раз взглянула на Актеона и, наконец, улыбнулась, показав зубы с уверенностью кокетки, которая чувствует, что ею восхищаются.

– Ты ведь грек, да?..

Жители порта говорили с Актеоном на странном языке торгового города, открытого для всех народов, – на смеси кельтиберийского, греческого и латыни. Так же говорила и девушка.

– Я из Афин, – ответил грек. – А кто ты?

– Меня зовут Ранто, а мою госпожу – Сонника Богачка. Ты о ней слышал? У нее есть корабли в порту, сотни рабов и она пьет вино из золотых чаш. Видишь маленькую розовую башенку над оливковыми деревьями на берегу моря? Это загородный дом, где она живет, как только зима позволяет ей покинуть город. Я приписана к поместью и в теплые периоды года становлюсь ее служанкой. Мой отец присматривает за ее стадом, и она часто приходит на наш скотный двор, чтобы поиграть с козами.

Актеон был поражен тем, как часто он слышал о Соннике с тех пор, как ступил на землю Сагунта. Имя этой богатой женщины, которую одни называли богачкой, а другие куртизанкой, было у всех на устах. Пастушка, которая, казалось, чувствовала некую симпатию к незнакомцу, продолжала говорить:

– Она хорошая. Время от времени она кажется грустной, говорит, что падает в обморок от скуки среди своих богатств и что все ей безразлично, но затем она спокойно позволяет управляющему распять рабов, которые не слушаются. Зато когда госпожа счастлива, то она добра и спасает нас от наказания. Плохой человек – это ее управляющий, тот, кто отвечает за рабов. Вольноотпущенник ибериец, который следит за нами и ежеминутно угрожает нам кнутом и распятием на кресте. Моего отца несколько раз ругали за потерянную овцу, за погибшую козу, за пролитое молоко на сыроварне. Я бы и сама получала от управляющего пощечины, если бы не почтение, которое он часто испытывает передо мной, видя, как меня балует Сонника.

Ранто говорила об ужасном положении рабов с искренностью существа, привыкшего с рождения нести подобные тяготы.

– Зимой, – продолжала она, – я иду с отцом в горы и с нетерпением жду наступления теплой погоды, чтобы госпожа могла вернуться в деревню, а я могла бы спуститься на равнину, где есть цветы. Тогда я могу провести целый день в тени деревьев, с моими козами.

– А как ты выучила греческий?

– Сонника говорит на этом языке с богатыми людьми в городе, которые являются ее друзьями, и с рабами, которые ей служат. Кроме того…

Девушка на мгновение замерла, и ее бледные щеки зарделись.

– Кроме того, – весело продолжала она, – мой друг Эросион, сын лучника Мокса, приехавшего с греческого острова Родос, также говорит на этом языке. Мой друг помогает мне ухаживать за козами, когда не работает в гончарной мастерской, которая тоже принадлежит Соннике.

И девушка указала на большие мастерские рядом с рекой – знаменитые гончарные мастерские Сагунта. Верхние части печей для обжига, в форме полусферы, возвышались между глиняными стенами, напоминая огромные красные ульи.

На обочине дороги, среди деревьев, раздались нежные звуки тростниковой свирели. Эти звуки вдруг стали безумно радостными, и Актеон увидел, как на дорогу выскочил юноша, почти такого же возраста, как Ранто. Юноша был высокий, стройный, босой и без какой-либо одежды, если не считать козью шкуру. Она, скрепленная на левом плече и оставлявшая правое открытым, окутывала его тело от пояса до колен. Глаза его были похожи на пылающие угли, а черные волосы с голубоватым отливом, вьющиеся кудрями, образовали как будто густую овечью шерсть и шевелились при резких движениях головы. Руки, худые и сильные, с кожей, под которой местами вздувались вены и сухожилия, были по локти окрашены в красный цвет глины. Глину, если постоянно с ней работаешь, весьма трудно отмыть.

Актеон, размышляя о правильных чертах прекрасного юноши, который не мог и двух мгновений оставаться на одном и том же месте, вспомнил учеников афинских скульпторов. Один молодой художник в солнечные дни, прежде чем вернуться в свою студию, шокировал мирных горожан своими мальчишескими играми на улице Керамика.

– Это Эросион, – сказала Ранто, мило улыбнувшись при виде своего друга. – Хотя он и родился в Сагунте, но он грек подобно тебе, иностранцу.

Юноша не смотрел на девушку. Он смотрел на незнакомца, причем с явным уважением.

– Ты из Афин, да? – сказал он с восхищением. – Этого нельзя отрицать. Ты похож на Одиссея, путешествовавшего по миру и пережившего множество приключений, описанных Гомером, отцом поэзии. Я как будто видел тебя прежде – на вазах и барельефах. По фигуре и одежде ты похож на мужа Пенелопы. Радуйся, сын Афины Паллады.

– А ты тоже раб Сонники?

– Нет, – быстро и надменно сказал юноша. – Это Ранто – рабыня… но, возможно, однажды перестанет ею быть. А я свободен, мой отец – Мокс, грек с Родоса и первый лучник Сагунта. Он приехал оттуда, не имея при себе никакого имущества, кроме лука и стрел, а сегодня, после последнего похода против турдетанов, он богат и занимает первое место в городском ополчении. Я работаю в гончарной мастерской Сонники, где меня очень любят. Именно госпожа дала мне имя Эросион, потому что в детстве я выглядел как амурчик. Я не из тех, кто месит глину и вращает колесо, чтобы придать форму сосудам. Меня называют художником: я создаю бордюры из листвы, леплю животных, могу вылепить голову Дианы по памяти, и никто, кроме меня, не может высечь на глине большую печать Сагунта. Знаешь, как она выглядит? Корабль с убранными парусами, с тремя рядами весел и летящая над ним богиня Победа в длинных одеждах, возлагающая венок на нос судна. Если пожелаешь, я могу вылепить твой портрет…

Но юноша остановился, смущенный этими последними словами, и грустно добавил:

– Ты, наверное, сейчас посмеешься надо мной, чужестранец? Ты родом оттуда, из той чудесной страны, о которой мне так часто рассказывает отец. Ты видел Парфенон, храм Афины, который моряки замечают на море задолго до того, как видят очертания самого города Афины, удивительный парад коней на метопах [55], чудеса Фидия… Как же я хочу увидеть все это! Когда в порт приходит корабль из Греции, я убегаю из гончарной мастерской и провожу дни в тавернах моряков. Я пью с ними, я дарю им статуэтки женщин в непристойных позах, чтобы повеселить, и все это для того, чтобы они рассказали мне, что видели: храмы, статуи, картины. Но их рассказы, вместо того чтобы успокоить меня, распаляют мое воображение… О, если бы только Сонника разрешила! Если бы она позволила мне отправиться на одном из своих кораблей, когда они отплывут в Грецию!..