Куртизанка Сонника - Бласко-Ибаньес Висенте

Актеон провел много времени, дивясь прическам этих женщин и их мужественному и воинственному виду. Его тонкий инстинкт грека угадывал опасность в этих варварах, неподвижных на своих конях среди Форума, господствующих со своей высоты и глядящих взглядом, полным ненависти, на купцов и земледельцев других национальностей. Это были хищные птицы, которые, для того чтобы питаться и существовать в своих бесплодных горах, спускались в долину в качестве грабителей. И настанет день, когда Сагунт, окруженный этими народами, должен будет вступить в борьбу со всеми ними.

Грек, размышляя об этом, вошел под своды портиков, где собирались праздные горожане перед креслами цирюльников, лавками менял [57], а также столами продавцов вин и прохладительных напитков. Актеону казалось, что он очутился на афинских галереях Агоры [58].

За небольшим исключением это была та же толпа его родного города. Вот важные граждане, за которыми раб переносил складной стул, чтобы, сидя у дверей какой-нибудь лавки, эти господа слушали новости. Вот любители сплетен, которые перебегали от одной группы к другой, распространяя самые свежие небылицы. Вот прихлебатели, ищущие приглашения покушать и лебезящие перед богачом, подле которого вертелись, и осуждающие всех, мимо проходящих. Вот учителя, до криков спорящие по поводу какого-нибудь правила греческой грамматики. А вот молодые граждане, порицающие старых сенаторов и утверждающие, что республике нужны люди более сильные.

Много говорили о последнем походе против турдетанов и о большой победе, одержанной над ними. Теперь-то они уже не подымут головы. Их царь, бежавший в самые отдаленные места своих владений, достаточно проучен недавним поражением. И сагунтская молодежь смотрела с гордостью на трофеи, состоящие из копий, щитов и шлемов, выставленные в портиках. Это было оружие нескольких сотен турдетанов, убитых или взятых в плен в последний поход.

В лавках цирюльников продавались по низкой цене мебель и украшения, награбленные сагунтскими воинами во вражеских деревнях. Никто не хотел их покупать. Город был завален подобными предметами грабежа, сагунтское войско вернулось, таща за собою целый обоз нагруженных телег и бесконечное стадо людей и животных. Все улыбались, думая о торжестве победы, с холодной жестокостью, присущей древней войне, не знающей прощения и считающей рабство наибольшим милосердием для побежденного.

Возле храма, где чинилось правосудие, производилась торговля рабами. Они сидели полукругом на земле, прикрытые рубищем, подтянув колени к подбородку и обхватив ноги руками. Люди, рожденные рабами, ожидали нового хозяина с пассивностью животных. Их отличали исхудавшие от голода тела и бритые головы, прикрытые белой шапкой. Другие, сидящие ближе к торговцу, были бородаты, и на их грязных, густых волосах лежали венки из ветвей, чтобы отличить таких людей как рабов, плененных во время войны. Это были свободные турдетаны, не могущие выкупить себя. В их глазах еще сверкали ужас и ярость от сознания, что они обращены в рабство. Многие из них были скованы цепями, и на их теле виднелись еще свежие шрамы последней битвы. Они злобно смотрели на этот враждебный им народ, судорожно сжимая челюсти, точно желая укусить. Некоторые же из них в волнении шевелили правой рукой, оканчивающейся бесформенным обрубком. Им отрубали руку после неудачной битвы с каким-нибудь племенем внутренних районов материка, которое таким образом лишало пленных возможности быть воинами.

Сагунтцы равнодушно смотрели на этих врагов, превращенных в предметы, в животных в силу жестокого закона завоевания, и, забывая о турдетанах, говорили о городских раздорах, о борьбе местных партий, которая, казалось, была подавлена вмешательством римских послов. На ступенях большого храма еще видны были следы крови обезглавленных за расположение к Карфагену, а друзья Рима, которых было большинство, громко выражали одобрение энергичным действиям посланников великой Республики. Город теперь будет жить в мире и пользоваться покровительством Рима.

Актеону, который прислушивался к разговорам, вдруг показалось, что среди толпы, спускающейся и поднимающейся по ступеням большого храма, он увидел пастуха, который минувшей ночью убил римского воина. Это было минутное видение: его черный плащ затерялся среди толпы, и грек остался в сомнении, не зная, действительно ли видел того незнакомца.

Наступал день. Актеон много времени провел в праздном шатании по рынку и подумал, что уже пора заняться делами. Так как ему надо было повидать Мокса, то он направился к Акрополю и стал подниматься по извилистым улочкам, вымощенным булыжником, с белыми домами, в дверях которых женщины пряли и ткали шерсть.

Дойдя до Акрополя, грек залюбовался циклопическими стенами, сложенными из громадных камней с редким искусством и прочностью. Это была колыбель города, память о спутниках Зазинто, поселившихся среди грубых местных племен.

Он прошел под широким сводом и очутился на обширной площади, окруженной стенами, которые могли укрыть столь многочисленное население, как в Сагунте. На этом громадном пространстве возвышались в беспорядке разбросанные общественные здания, являющиеся как бы воспоминанием той эпохи, когда город стоял на вершине и не спускался, расширяясь, к морю. За стенами начинались неизмеримые плодородные земли владений Республики, теряющиеся на юге у морского берега. Бесчисленные деревушки и виллы группировались по берегам Беатис-Перкес, а город, точно большой белый веер, раскинулся на склоне горы, огороженный стенами, через которые, казалось, вот-вот перескочат стиснутые ряды домов, украшенных садами.

Снова повернувшись к замкнутому пространству Акрополя, Актеон стал рассматривать храм Геркулеса. Рядом тянулся портик здания Сената, стояла мастерская для чеканки монет и храм, где хранились сокровища Республики. Здесь же виднелся арсенал, где граждане вооружались, а также казармы для наемников. И, господствуя над всеми этими зданиями, высилась башня Геркулеса, огромное циклопическое сооружение, которое ночью отвечало своими огнями приморским и горным спекулам, возвещавшим о тревоге или спокойствии всей сагунтской территории. Здесь же группа рабов под руководством греческих архитекторов заканчивала небольшой храм, который Сонника Богачка воздвигала в Акрополе в честь Минервы.

Сагунтцы, которые поднялись в Акрополь, чтобы спокойно полюбоваться своим городом, и наемники, которые чистили мечи и бронзовые кирасы у дверей своих казарм, с любопытством смотрели на грека.

Один сагунтец, благообразный, одетый по римскому обычаю, в красную тогу, и опирающийся на длинную палку, заговорил с ним. Это был мужчина почтенных лет, крепкий, но волосы и борода уже начали седеть. Во взгляде и в улыбке сквозила приветливость.

– Скажи мне, грек, – мягко спросил он, – зачем ты прибыл сюда? Не купец ли ты?.. Или, может, мореплаватель? Не ищешь ли ты для своей страны серебра, которое нам доставляют кельтиберы?..

– Нет. Я – бедняк, странствующий по свету. И я приехал, чтобы предложить свои услуги Республике в качестве воина.

Сагунтец печально качнул головой.

– Я должен был угадать это по дротику, который служит тебе дорожным посохом… Воины!.. Вечно воины!.. В прежние времена в целом городе не было видно ни единого меча, ни единого дротика. Прибывали чужеземцы на своих кораблях, наполненных товарами, брали наши товары, нам давали свои, и мы жили в мире, воспеваемом поэтами. Теперь же приезжие – и греки, и римляне, африканцы и азиаты, – заявляются к нам с оружием. Будто свирепые псы, которые предлагают посторожить стадо, которое прежде мирно паслось, не боясь врагов. Видя все эти воинственные приготовления, наблюдая, как радуется сагунтская молодежь, говоря о последнем походе против турдетанов, я боюсь за город, за судьбу своих… Теперь мы самые сильные, но не явится ли кто-нибудь, кто окажется сильнее нас и не наденет ли нас рабский ошейник с цепью?..