Куртизанка Сонника - Бласко-Ибаньес Висенте

На набережной среди групп моряков, рыбаков и рабов виднелась кучка закутанных в плащи женщин, которые шли в сопровождении старика с наглым взглядом, сжатыми губами и с тем отталкивающим выражением, которое лежит на лицах евнухов, живущих в постоянном общении с женщинами-рабынями. Это были танцовщицы из Гадеса, которые, сойдя с корабля Полианто, проходили набережную, оглушенные неожиданным шумом торжественного шествия.

Несколько женщин рыбацкой гавани поднесли послам венки, сплетенные из цветов с ближайших гор и из лилий, растущих в лагуне. Крики приветствия раздавались вдоль пристани, на которой среди возбужденной толпы стояли безучастные группы моряков всех стран.

– Привет Риму! Да покровительствует вам Нептун! Боги да сопутствуют вам!

Актеон услышал позади себя глумливый взрыв смеха и, оглянувшись, увидел кельтиберского пастуха, который минувшей ночью убил римского воина.

– Ты здесь? – сказал грек с изумлением. – Ты один и не бежишь от римлян, которые тебя ищут?

Надменные глаза пастуха, те глаза, которые пробудили в греке смутные и непонятные воспоминания, гордо взглянули на него.

– Римляне!.. Я их презираю и ненавижу. Я пошел бы без страха хоть на палубу их корабля… Занимайся своими делами, Актеон, и не вмешивайся в мои.

– Откуда знаешь ты мое имя? – воскликнул грек с возрастающим изумлением, удивляясь также, насколько чисто простой пастух говорил по-гречески.

– Мне известно твое имя и все известно про твою жизнь. Ты сын Лисиаса, военачальника, бывшего на службе у Карфагена, и, как все люди твоей нации, ты странствуешь по свету, нигде не встречая блага.

Грек, всегда уверенный в своих силах и не терявшийся ни при каких обстоятельствах, почувствовал себя смущенным перед этим загадочным человеком.

Кельтибер же, поглощенный созерцанием шествия, провожающего послов, повернулся спиной к Актеону. Глаза его выражали ненависть и презрение при виде сверкающей на солнце бронзовой волчицы римского знамени, приветствуемого сагунтцами.

– Они мнят себя сильными, они уверены в себе потому, что Рим покровительствует им. Они воображают, что Карфаген умер потому, что его Сенат, состоящий из торгашей, боится нарушить договор с Римом. Они обезглавили сагунтских друзей Карфагена, тех, которые были давнишними сторонниками рода Баркидов и выходили приветствовать Гамилькара Барку, когда он проезжал вблизи города, отправляясь в свои походы. Но они не знают, что есть тот, который не дремлет… Мир слишком тесен для двух народов. Быть или одному, или другому!..

Возгласы толпы, приветствовавшей ялик, на котором послы отплывали к либурне, и шумные звуки труб, которые гремели на носу корабля, казалось, действовали на пастуха, словно удары бича, и со стиснутыми зубами, с глазами, покрасневшими от гнева, он простер свои могучие руки к кораблю и издал возглас, как зловещую угрозу:

– Рим!.. Рим!..

Глава II. Город

Солнце стояло уже высоко, когда Актеон направился в город по дороге, называемой Змеиной.

По пути ему встречались тележки, нагруженные бурдюками с маслом и амфорами с вином. Ряды рабов, согнутых под тяжестью ноши и с запыленными ногами, чтобы дать греку пройти, отступали к краю дороги с покорностью и приниженностью, испытываемыми ими перед свободным человеком. Актеон на минуту приостановился перед масличными мельницами, глядя на громадные вертящиеся камни, приводимые в движение скованными рабами, а затем двинулся дальше, огибая горы, на вершинах которых возвышались спекулы, дозорные башни. Они своими красными огнями возвещали Акрополю Сагунта о прибытии кораблей или же о движениях, замечаемых на противоположном косогоре, где начинались владения враждебных турдетанов.

Бесконечные поля раскинули свои плодородные борозды под золотым дождем утреннего солнца. Из деревень, из сельских домов, из всех бесчисленных жилищ, беспорядочно разбросанных на всем протяжении долины, люди стекались на Змеиную дорогу, направляясь в город.

Большинство сагунтского населения жило в деревне, обрабатывая землю. Город был сравнительно мал. В нем жили только купцы и богатые землевладельцы, городское начальство и иностранцы. Но когда грозила какая-нибудь опасность, когда турдетаны предъявляли права на сагунтскую землю, тогда весь народ стекался в город, ища убежища и защиты за его стенами. Тогда поселяне, гоня впереди себя свой скот, шли слиться с ремесленниками Сагунта, укрываясь в городе, который обыкновенно посещали лишь в торговые дни.

Актеон догадался по многочисленному стечению народа, наполнявшего дорогу, что сегодня базарный день на Форуме. Рядами шли поселянки, неся на головах корзины, прикрытые листьями, одетые лишь в темную тунику, которая, спадая вдоль тела, обрисовывала его грубые формы при каждом шаге. Землепашцы, загорелые, сильные, в коротком одеянии из кожи или грубой ткани, подгоняли волов, запряженных в телеги, или ослов, навьюченных ношей. Вдоль дороги среди облаков красной пыли, подымаемой копытами бегущих животных, раздавались беспрерывный звон колокольчиков козьих стад и протяжное мычание коров.

Некоторые семьи уже возвращались с базара, показывая с гордостью обновки, приобретенные в лавках Форума взамен своих плодов, и приятели приостанавливались, чтобы полюбоваться новыми тканями, чашами из красной глины, свежими и блестящими, а также женскими украшениями, грубо сделанными из чистого серебра. Приятели-ценители восхищались видом этих вещей и поздравляли покупателей, заставляя краснеть от гордости.

Смуглые девушки, худые и крепкие, большелобые, с распущенными по кельтиберскому обычаю волосами, шли по две, неся на плечах длинные жерди, на которых висели связки цветов, предназначенные для продажи благородным горожанкам. Другие несли завернутые в листья, для защиты от пыли, громадные грозди красных вишен. Время от времени, сопровождаемые взрывами смеха, девушки подпрыгивали и кричали, пародируя голоса и жесты богатой молодежи Сагунта, которая, к большому негодованию города, собиралась в саду Сонники, чтобы там перед изображением бога Диониса, также называемого Вакхом, подражать прекрасным вакхическим безумствам Греции.

Актеон любовался красотой пейзажа. Рощицы смоковниц, которыми славился Сагунт, начинали покрываться листьями, образуя из своих ветвей зеленые шатры, спускающиеся до самой земли. Виноградные лозы, точно изумрудная зыбь, покрывали всю окрестность и вились на отдаленных горах, достигая сосновых и дубовых рощиц, а поля оливковых деревьев, симметрично посаженных на рыжей почве, образовывали как будто колоннаду с пирамидальными верхушками серебристой листвы. Вид этого прекрасного пейзажа взволновал Актеона, пробудив в нем воспоминание детства. Эта долина была так же хороша, как и родная Греция. Здесь он останется, если только богам не будет угодно снова толкнуть его в безнадежные скитания по свету.

Грек шел уже более часа, все время видя впереди себя гору с раскинувшимся на ее склоне городом, а наверху – бесчисленные здания Акрополя. На одном из поворотов дороги он заметил, что народ останавливается перед жертвенником: длинным каменным алтарем, на котором распростерла свои чешуйчатые кольца голубого мрамора громадная змея. Поселяне клали цветы и ставили глиняные чаши, наполненные молоком, перед неподвижным животным, которое своей поднятой головой и открытой пастью, казалось, угрожало людям. На этом самом месте змея укусила несчастного Зазинто, когда он возвращался в Грецию с быками, похищенными в Героне [52], и вокруг его трупа, сожженного на холме Акрополя, основался город. Простой народ поклонялся гадине как одному из основателей родины и с ласковыми словами окружал ее приношениями, которые таинственно и быстро исчезали: многие верили, что с наступлением мрака змея оживает, так как слышали в грозовые ночи ее ужасный свист, разносящийся на далекое расстояние.

Актеон догадался о близости Сагунта по могильным камням, которые возвышались по обе стороны дороги и привлекали внимание прохожего своими надписями. Позади них раскинулись сады загородных вилл, окруженные густыми изгородями, над которыми виднелись ветки фруктовых деревьев. Несколько рабынь смотрели на детей, совершенно нагих, с чертами греческого типа, которые играли и боролись. У ворот одного из садов тучный старик, одетый в пурпурную хламиду, смотрел с холодной гордостью разбогатевшего коммерсанта на движущиеся волны простого люда. На террасе одной из вилл Актеон заметил женщину, причесанную по афинской моде – волосы были выкрашены золотым порошком и перевиты красными лентами. Подле колебалось опахало из разноцветных перьев азиатских птиц. Это были богатые виллы сагунтских патрициев, вышедших из негоциантов.