Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Она не заметила, как ученики, проходившие мимо или же ожидавшие начала занятия, стали садиться вокруг. Поэтому робкие аплодисменты, прозвучавшие, когда она закончила исполнение, рывком выдернули ее из мыслей. Застигнутая нежданными слушателями врасплох, она улыбнулась, зардевшись, и тихонько поблагодарила. Матильда встала и двинулась к выходу из класса, как вдруг один из учеников в глубине комнаты поднялся и спросил:

– Вы новая учительница?

Засмущавшаяся Матильда молча покачала головой и пошла прочь, но неожиданно у нее на пути стеной вырос дон Рамиро, и она столкнулась с ним.

– Сеньора Матильда, – изумленно поприветствовал он. – Что вы?..

– Прошу прощения, – сказала она, обходя его. – Я только… Я должна идти. Не надо было приходить.

Она направилась дальше по коридору, как вдруг дон Рамиро схватил ее за руку.

– Матильда, – и он впервые в жизни обратился к ней на «ты», – не уходи. Раз уж ты пришла, останься до конца занятия, а после мы поговорим. Молю тебя.

Она опустила голову, не отнимая руки. Она знала: если встретится с ним глазами, не сможет отказать ему. Дон Рамиро чуть сильнее сжал пальцы и шагнул к ней.

– Матильда, прошу тебя.

Она подняла голову и, при виде его глаз, полных надежды и беззаветной преданности, поняла, что проиграла битву. Встретив его взгляд, Матильда едва заметно кивнула.

– Хорошо, – ответила она, чувствуя себя почти неверной женой. – Я останусь.

Глава 24

Корделия ждала, сидя на одном из диванчиков, расставленных вокруг низкого мраморного столика с отделанными серебром и сусальным золотом ножками. Она стратегически выбрала место для встречи с сыном. Он уехал из Мадрида с разбитым сердцем, узнав об адюльтере галисийки с его лучшим другом, доном Артуро. Устроить возвращение блудного сына оказалось не так-то просто. Выяснив, что стал рогоносцем, Себастьян повел себя не так, как полагала Корделия. Он бесследно исчез из мадридского высшего общества. Его отсутствие длилось так долго, что Исидро велел полковнику отправить людей на поиски. После нескольких бесплодных попыток его наконец удалось найти: он прятался у одного из своих старых университетских приятелей. Потрясенный и сломленный, Себастьян отказался ехать домой. «Передайте отцу, что я до сих пор его не простил и не желаю его видеть», – сказал он. Тогда Корделия написала ему письмо, где подчеркнула, что они его родители, что беспокоятся о нем, что, вернувшись, он не услышит ни единого упрека в свой адрес. Если же он этого не сделает, то повернется к родным спиной и может не приезжать вовсе никогда. «Ты должен смириться с последствиями, если хочешь навсегда вычеркнуть своего отца – а значит, и меня – из своей жизни». Потерпев поражение на всех фронтах, прошлым вечером Себастьян вернулся в семейный особняк в Понферраде: обессиленный, жалкий, потерянный. Она не стала с ним разговаривать. Отправила его к себе и позвала только утром. Теперь же она ждала его.

Себастьян вот-вот войдет в эти двери в поисках утешения, которое она была намерена ему предоставить. Корделия приоткрыла глаза, услышав быстрые шаги сына. Он постучал в дверь: она разрешила ему войти, и он замер на пороге. Лицо Себастьяна напомнило ей изможденных натурщиков Эль Греко – вытянутое, искаженное, с залегшими под глазами тенями. Он покаянно смотрел на Корделию из дверей, сожалея, что не слушал ее советов. Она ничего не сказала, лишь протянула к нему руки, и Себастьян, подобно новорожденному ягненку, шагнул к ней нетвердой походкой, упал на колени и горько расплакался, уткнувшись в подол ее платья. Она погладила его по волосам, перебирая растрепанные пряди, будто наводила порядок в его расстроенных чувствах. Иногда он мотал головой; иногда покачивался, как безутешное дитя. Корделия, будучи хорошей матерью, успокаивала его, бормотала слова утешения, стала плотиной, принимающей на себя поток его боли. Она шептала, что любит его и никогда не оставит. Так она незаметно обозначила разницу между собою и изменницей-женой. «Материнская любовь должна быть безоговорочной», – подумала Корделия. Она не понимала женщин, бросавших новорожденных детей на произвол судьбы: у них, должно быть, что-то не в порядке с головой. Корделия никогда бы не отказалась от своего ребенка – поэтому ей так нужно его вернуть. Басилиса, несомненно, была ему хорошей женой, но имела слишком тесную связь с трагической историей и естественным врагом, каким являлся дон Доситеу. Корделия не ревновала из-за того, что Баси – на какое-то время – поселилась в сердце ее сына, но отдаляться от матери тот не должен был.

– Ш-ш, Себастьян, не терзайся, родной, – сказала она. – Эта девчонка тебя не любила. Она обвела нас вокруг пальца.

Себастьян, заливающий слезами подол ее платья, только дрожал от боли и стыда.

– Твой отец говорил с юристом, – добавила она, продолжая утешающе перебирать его пряди кончиками пальцев. – Закон позволяет тебе развестись с ней, и хотя он не разорвет священного союза между вами, так тебе не придется жить с прелюбодейкой под одной крышей. Но, если повезет, мы сможем добиться признания брака недействительным, ведь она вышла замуж без согласия родителей. И тогда ты сможешь жениться снова.

Себастьян поднял влажное от слез лицо и измученно посмотрел на нее.

– Матушка, я не хочу ни на ком жениться… – пробормотал он. – Я сломлен, я ничто без нее. Для меня ничего уже не будет прежним… Мне недостает храбрости даже решиться на развод.

Корделия приподняла его лицо за подбородок и дала ему пощечину. Себастьян потрясенно прижал ладонь к щеке; в глазах его отражалась гремучая смесь эмоций.

– Эта женщина нанесла нам оскорбление, запятнала наше имя в глазах всего высшего общества столицы самым наихудшим образом, а ты покорно принимаешь звание рогоносца. Ты Ордас! Однажды ты унаследуешь титул и состояние, а она исчезнет, как призрак.

Себастьян смотрел на нее; глаза Корделии сияли обжигающим пламенем, способным подчинить себе чужую волю. Сын чуть отстранился и кивнул, словно на него постепенно снисходило осознание, что супружеская жизнь кончилась. Баси так сильно ранила его, что прощению не бывать. Помирившись с ней, Себастьян так и остался бы одураченным рогоносцем, презираемым всеми.

– Да, матушка, – неуверенно согласился Себастьян и утер покрасневшие щеки. – Я должен заставить ее исчезнуть.

Корделия кивнула и поднялась на ноги. Она подошла к столу и налила сыну рюмочку хереса. Себастьян сел, одергивая сюртук, будто старался вернуть себе запятнанное неуместными слезами достоинство, и разом осушил ее. Она прошлась по комнате до окна с видом на площадь Девы Марии, Обретенной в дубе, сверкающую под дождем и окутанную белым светом. Над городским пейзажем возвышался собор, а на площади перед ним сновали прохожие – приходской священник, пожилые крестьяне, мужчина, ведущий на поводу груженого сыром мула, мальчишки, помогающие родителям перетаскивать тюки ниже по улице Комендадор. Корделия замерла на несколько мгновений, спиной ощущая сыновнее горе: Себастьян силился сохранить самообладание и не расплакаться снова. Он казался таким хрупким, что Корделии захотелось еще раз его встряхнуть. Если бы здесь был его отец, он бы, вероятно, так и поступил. Но она благосклоннее относилась к чужим слабостям и извечной привычке каждого бесхребетного человечка строить из себя жертву. Плакать в ответ на боль и тоску полезно для здоровья, но только не когда ты выставляешь напоказ собственную слабость с той лишь целью, чтобы пробудить в других жалость.

– Супруга пыталась связаться с тобой после того происшествия?

– Она пыталась устроить встречу через друзей и слуг… Передала мне несколько писем. Я не стал с ней говорить.

Она вздохнула, одобрительно взмахнула рукой и снова села напротив сына.

– Слушай меня внимательно, Себастьян, – сказала она. – Крайне важно, чтобы ты отдалился от нее. Не принимай ее у себя, не встречайся с ней, никак не связывайся с изменницей до развода. – Себастьян только кивнул, напоминая школьника, выслушивающего нотации. – Теперь отдохни в своих покоях, а после мы поговорим с твоим отцом.