В Поисках Персефоны (ЛП) - Иден Сара М.

Адам с трудом поднялся из кресла. Приходилось признать — он устал. И перспектива провести остаток ночи в кресле, каким бы удобным оно ни было, более не прельщала его. Он тихо вышел из библиотеки и поднялся по лестнице, мимо гобеленов, старинного оружия и столиков с памятными вещицами, накопленными поколениями Бойсов.

Камердинера он отослал сразу же, предпочтя самостоятельно избавиться от свадебного облачения. В этот момент парадная одежда казалась ему почти удушающей.

«Джоунсу следовало соображать лучше», — в сотый раз за день подумал он. Адам предельно ясно изложил свои требования. Ему нужна была та, кто отчаянно нуждается в деньгах. Та, у кого нет иных перспектив. Та, кто будет благодарна судьбе даже за мужа-чудовище.

А Джоунс выбрал Персефону Ифигению Ланкастер.

Адам негромко выругался. Так он «насолил» мистеру Гордону Хьюитту... Молодая и хорошенькая жена не захочет иметь с Адамом ничего общего.

Глаза его невольно остановились на двери, соединяющей его спальню с покоями новой герцогини.

«Звучит так, будто вы кого-то убили....»

При воспоминании о ее словах Адам почти улыбнулся. Он сразу понял о чем она говорит — что его фамилия была созвучна со словом «киллер». Она и впрямь вызывало подобные мысли, хотя прежде никто не осмеливался сказать ему об этом в лицо.

Вдобавок ко всему, девушка оказалась умна. Умна, остроумна и прекрасна. И теперь они были связаны друг с другом навеки.

5.

— Я не хочу уезжать!

Персефона узнала полный муки голос Артемиды, и сердце её болезненно сжалось. Она обернулась к массивным дубовым дверям замка Фалстоун: там Афина тщетно пыталась силой усадить младшую сестру в ожидающий экипаж.

— Позволь, я поговорю с ней, — Персефона мягко отстранила Афину и взяла крохотную ладошку восьмилетней девочки в свою. — Давай немного пройдемся.

Артемида шмыгнула носом и кивнула. Персефона повела её вниз по каменным ступеням к гравиевой дорожке. Отец, казалось, всё понял без слов и велел кучеру повременить. Сестры сошли с тропы на мягкую траву, окружавшую парадные сады. Когда они удалились достаточно далеко, чтобы их не могли видеть из экипажа, Персефона опустилась на колени прямо на землю , не заботясь о том, что может безнадежно испортить наряд, подаренный ей супругом, и заглянула девочке в глаза.

— О, милая моя, — она коснулась лица сестры. — Ты плачешь.

— Он не может заставить тебя остаться здесь! — Артемида в отчаянии бросилась Персефоне на шею.

Под этим «он» малютка, без сомнения, подразумевала Адама. Ребенку было не по силам осознать, почему сестра, ставшая ей почти матерью, должна навсегда покинуть родной дом. В горле у Персефоны встал горький ком. Она крепко прижала к себе девочку, быть может, чуть сильнее, чем следовало.

— Никто не неволит меня, драгоценная моя, — Персефона изо всех сил старалась, чтобы голос её не дрогнул. — Теперь замок Фалстоун — мой дом. Но я обещаю писать тебе письма и, быть может, под сургучную печать буду вкладывать золотую гинею [3]. — Эта хитрость не заставила Артемиду разжать объятия. — Мы будем навещать друг друга. Ты приедешь ко мне, и мы вместе исследуем этот замок.

[3] В прошлые века сургучная печать сама по себе служила защитой от вскрытия и подтверждением авторства. Если же автор вкладывал под сургуч настоящую золотую монету (особенно гинею — главную золотую монету Великобритании XVII–XIX веков), это означало: Высочайший статус послания. Документ имеет исключительную важность. Финансовую гарантию. Письмо могло содержать секретный приказ, вексель или завещание, а монета выступала залогом того, что обязательства будут выполнены.

— Он не позволит, — упрямо буркнула Артемида.

— Разумеется, позволит. Нас ждут великие приключения. Быть может, здесь найдется комната в высокой башне, где мы будем сочинять чудесные сказки, как делали это дома.

— Обещаешь? — Артемида икнула, сдерживая рыдания.

— Обещаю.

— Но кто же станет заботиться обо мне, когда тебя не будет рядом? — Девочка отстранилась и вытерла щеки тыльной стороной ладони.

— Полагаю, папа наймет гувернантку для тебя и Дафны, — Персефона старалась говорить ободряюще. Теперь отец мог себе это позволить, и она молилась лишь о том, чтобы он об этом не забыл. — А когда вы будете в Лондоне, у Афины появится достойная компаньонка.

— И ты навестишь нас там?

— Непременно.

Едва слышный шорох заставил Персефону обернуться. Поодаль стоял Адам. Он наблюдал за ними с выражением глубокой задумчивости, в которой, однако, сквозило то самое усталое нетерпение, что не сходило с его лица весь вчерашний день. Персефона заставила себя вновь сосредоточиться на сестре: девочке сейчас было нужнее её тепло.

— Персефона? — позвала Артемида.

— Да, милая?

Девочка протянула руку и коснулась её щеки — жест, привычный ей с младенчества, словно ей жизненно необходим был этот телесный контакт.

— А кто же станет заботиться о тебе?

Ком в горле увеличился десятикратно, к глазам подступили жгучие слезы. Персефона вновь привлекла Артемиду к себе и крепко обняла.

— Будешь ли ты счастлива, даже если нас нет рядом? — спросила малышка, уткнувшись лицом в плечо сестры.

— Разве ты когда-нибудь видела меня несчастной? — ответила вопросом на вопрос Персефона.

В ответ сестра прижалась к ней еще сильнее.

— Тогда и я буду счастлива, — решительно провозгласила Артемида. Она отстранилась, и её личико приняло столь суровый вид, что это казалось почти комичным. — Но если я не уеду сейчас, то снова расплачусь, а я больше не хочу.

— Давай пообещаем друг другу не плакать, — предложила Персефона.

Артемида кивнула, закусив всё еще дрожащую губу.

— До скорой встречи, — сказала Персефона. — Слушайся папу.

— Обещаю.

— Я люблю тебя, сокровище мое.

— И я люблю тебя, Персефона, — голос девочки всё же предательски дрогнул. — Ты... ты самая лучшая мама, какая у меня когда-либо была.

Она в последний раз обвила руками шею сестры, а затем внезапно отпрянула и бросилась к экипажу. Персефона медленно поднялась и пошла следом. Остановившись на краю лужайки, она махала рукой до тех пор, пока карета не скрылась под аркой внутренней стены. И лишь когда семья исчезла из виду, Персефона позволила одинокой слезе скатиться по щеке, а за ней — и другой.

— Я полагал, ты не станешь плакать, — раздался мужской голос совсем близко.

В своем горе она совершенно забыла об Адаме.

— Артемида сейчас тоже плачет, я в этом уверена, — Персефона смахнула влажные дорожки с глаз.

— К чему же тогда было давать обещание? — По голосу Адама она догадалась, что он закатил глаза, хотя и не обернулась к нему.

— Чтобы облегчить её боль, — ответила Персефона. — Если бы сестра знала, что я плачу, это разбило бы ей сердце.

— Но ты-то знаешь, что она плачет, — заметил Адам, по-прежнему стоя у неё за спиной. Персефона не помнила, когда в последний раз вела беседу в столь странном положении.

— Я знаю её лучше, чем она меня.

— Ах, ну разумеется. «Самая лучшая мама».

Зачем только Артемида это сказала? Персефона могла вынести любую муку, но не напоминание о том, что её разлучили с девочкой, которую она считала собственной дочерью. Она растила её с первого дня жизни. Они никогда не расставались.

Внезапно вся тяжесть содеянного — её согласия на предложение Адама — обрушилась на неё. Она пошла на это почти исключительно ради блага семьи. Но лишь сейчас до неё дошел истинный смысл этой жертвы: она должна их отпустить. Она оставила Артемиду.

Слезы хлынули с пугающей быстротой.

— Я потеряла свое дитя, — сорвался с её губ мучительный шепот.

Персефона понимала: если она не обуздает чувства в это мгновение, её захлестнут рыдания. Но для этого ей нужно было остаться одной, вдали от опустевшей дороги и холодных стен замка.