Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

«27 ноября 1848 г.

Дорогая сестра, пишу тебе, чтобы сообщить о кончине нашего отца: он ушел из жизни в мадридском особняке два дня назад. Его похоронили должным образом; присутствовали только мы с братом и слуги. Как ты знаешь, у него было мало друзей. Мы не стали сообщать тебе раньше, потому что ты велела похоронить его без твоего ведома. Мы с Мануэлем навестим тебя, чтобы передать твою долю наследства. Мы жаждем наконец тебя увидеть и предлагаем следующее: если ты не против, мы бы хотели приобрести дом неподалеку от твоего, чтобы наверстать упущенное время, которого нас лишил отец.

Твой брат,

Карлос де Рохас, граф Ньеблина».

Она ответила братьям, поведав им о своем горе и о том, с каким нетерпением будет ждать их. «Вы не представляете, как мне вас не хватает, особенно теперь, когда я потеряла все, – говорила она в письме. – Вам не нужно покупать дом, в моем вы найдете все необходимое, но сперва мне очень нужно на время уехать с вами из Испании, предположим, в Париж».

К сожалению, почта добиралась до Мадрида не так быстро, чтобы они присутствовали на похоронах Исидро, но они уже должны скоро приехать. Теперь вся ее жизнь заключалась в них. Они были так ей дороги, так утоляли ее жажду быть главной… Для братьев она по-прежнему пример для подражания, и они способны удовлетворить ее потребность в любви и поклонении; как прежде Исидро, братья станут исполнять ее желания.

Она поехала в экипаже обратно в облаченную в белое Понферраду, вернулась к своему дому, который теперь казался ей темницей. Стоя одна посреди заснеженного двора, она было представила себе, что муж с сыном ждут ее дома. Тишина вернула ее в жестокую действительность – это не так. Слуги, вошедшие в особняк вместе с ней, бросились выполнять свои обязанности, а Корделия направилась в зал на первом этаже, чтобы запереться там и не покидать пределы комнаты. Но с порога она увидела в глубине зала двух человек. Первый, выше ростом, облаченный в опалово-серый костюм, с переброшенным через руку пальто, был ее братом Карлосом. Он унаследовал от отца худощавое телосложение и тяжелый взгляд, от матери – сердечную улыбку. Позади стоял в гранатовом костюме Мануэль: самый маленьких из троих, с аккуратной бородкой, очерчивавшей подбородок, и нетерпеливым огоньком в глазах. Они бросились к ней, чтобы обнять, и Корделия невольно растворилась в их руках, запахах, совместных воспоминаниях, вдруг нахлынувших на нее волной. И хороших: вот они бегут по двору, гоняясь за разноцветным мячиком – Корделия, чтобы его поймать, Карлос, чтобы победить, и Мануэль, чтобы засунуть его в рот. И плохих: вот полупьяный старик ищет их с ремнем в руке, чтобы проучить по какому-то поводу, и она выходит ему навстречу, чтобы принять на себя злую боль их отца.

– Вы даже не представляете, как я по вам истосковалась, мои мальчики, – сказала она и вдруг почувствовала, невзирая на тяжесть последних дней: что-то в ее жизни стало правильно.

Глава 30

Все это время Себастьян разрывался между безумием и отчаяньем. С тех пор как он получил письмо от доньи Эулалии де Толедо, рассказавшей ему об обмане, ему никак не удавалось придумать ничего осмысленного для разговора с Баси. Его вероломный друг принял деньги его отца, согласившись предать Себастьяна и соблазнить его жену, а когда у него ничего не вышло, разыграл фарс, чтобы выставить его обожаемую Баси виновной. И Себастьян попался в ловушку! Он вновь оказался в тени отца, громадной и гротескной, готовой погубить его.

Его так называемый друг, дон Артуро, покинул Мадрид с огромной суммой денег и уехал куда-то в направлении Америки. Более того, согласно письму графини, в столице ходили слухи, что в доме маркиза дель Альто-Альбуркерке Баси родила сына. Себастьян рвал волосы на голове, как одержимый, хлестал себя по щекам, пока носом не пошла кровь. Обезумев от боли, досады и вины, он потребовал ответа от матери (отец уже отбыл в Мадрид), а затем покинул отчий дом, намереваясь никогда туда не возвращаться.

Он обратился в епископат, чтобы отозвать прошение о признании брака недействительным, и устроился в доме в О-Барко, пытаясь навести порядок в голове. Ему нужно было обдумать, как лучше попросить прощения у Басилисы. Терзаясь угрызениями совести, он написал, наконец, в Ас-Айрас, что хочет ее увидеть. Ответ пришел через три дня; за это время он едва не лишился рассудка, наблюдая через окно, как всю Галисию заносит снегом. Послание Ирии де Кастронавеа было простым.

«Дорогой дон Себастьян, моей племянницы сейчас нет в имении, но мы ожидаем ее скорого приезда с вашим сыном. Я немедленно сообщу ей, что вы хотите встретиться с ней и нынче проживаете в О-Барко. Сердечно прощаюсь с вами. Донья Ирия де Кастронавеа».

С тех пор прошла еще одна неделя, и все это время он мучился сознанием того, что стал отцом и бросил жену с ребенком. Он боролся с неумолимыми приступами помешательства, пил и рыдал. Зима замела все дороги; Себастьян получил мрачную весть о страшной смерти отца. Он оплакал его в одиночестве, но на похороны не явился. Он отправил матери письмо с соболезнованиями и просьбой не писать ему. Он приедет на оглашение завещания, чтобы принять отписанное ему наследство, но больше видеться с ней не станет. Для него мать умерла вместе с отцом. Себастьян почувствовал огромное облегчение, когда она сообщила ему в письме, что уезжает из Понферрады в Париж в компании двух его дядь, с которыми Себастьян был едва знаком. Еще одним утешением послужила простая записка от Баси: «Будь завтра в полдень в Ас-Айрасе».

Утром он прибыл туда в своем лучшем костюме. Сидя в одной из чайных Ас-Айраса, он встревоженно ждал появления своей жены, чтобы начать мучительный путь к искуплению грехов.

Он вставал и снова садился, и так нервничал, так сомневался в себе, что у него вспотели шея и подмышки. Наконец он замер у высоких окон, любуясь величественными дикими садами и бегущими средь них дорожками. Каким-то образом папоротники, льнущий к древесной коре плющ, широкие и остроконечные листики щавеля, напоминавшие зеленоватую кожу старухи, – все это несколько успокоило его тревогу.

Дверь резко распахнулась, и вошла Баси в платье кремового цвета с осиной талией, турнюром и коротким жакетом фасона тореро. Очевидно, она нарядилась, чтобы сразить его наповал, и ей это удалось. Он едва не расплакался при виде нее, ее огромных глаз, обрамленных густыми ресницами, – двух ярких лун, отражавших глубокое разочарование. Она подошла, спокойная, как богиня в окружении своей паствы, и остановилась в двух шагах от него.

– Здравствуй, Себастьян.

– Баси, я… – Она смотрела на него, как на что-то крохотное и незначительное, и у Себастьяна сорвался голос. – Я так хотел тебя увидеть и… – Она хранила безмятежное молчание и размеренно дышала, спокойно ожидая, пока он сумеет выдавить из себя что-то членораздельное. Не в силах вынести ее взгляд, но понимая, что заслужил это, Себастьян вновь сделал над собой чудовищное усилие. – Мне так жаль… так жаль, что я тебе не поверил, что был дураком, что послушал чужие россказни. Я никогда не прощу себя за то, что так поступил с тобой, – наконец сказал он и бросился к ее ногам. – Я знаю, что не достоин твоего прощения, потому что сам себя простить не могу.

Она смотрела на него сверху вниз, как богиня сквозь облака. Ее лицо было сухо и жестко, как камень, а сверкающие черные глаза глядели безжалостно. Повисла едкая, тяжелая тишина, показавшаяся ему невыносимой: он чувствовал себя все более маленьким и ничтожным, тенью, а не человеческим существом. Он схватил подол ее платья и умоляюще поцеловал его, заливаясь слезами.

– Мне жаль, мне так жаль, – твердил Себастьян. – Прости меня, молю тебя. Я до конца жизни буду искупать вину перед тобой, сделаю все, что захочешь, только не покидай меня, или для меня все будет кончено. Забудь об этом нелепом разводе и вернись ко мне.

Она продолжала молчать; он не знал, наказывает она его или ей действительно нечего ему сказать. Испепеленный ее взглядом, охваченный стыдом и раскаяньем, он склонился перед ней, как раб. Баси так и осталась непроницаемой, тихой и бесстрастной, словно каменное изваяние. Наконец она дернула за подол, чтобы отобрать его у Себастьяна, и отступила на шаг.