Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Он целовал ее, крепко держа в своих руках, и она содрогнулась под ним, сгорая в том же пламени, жадно прижимаясь губами к его губам, все энергичнее привлекая его к себе. Он шептал, что любит ее больше всего на свете, что его жизнь без нее не имеет смысла: он был бы только пустой оболочкой, странником в бурю, слепым мореходом, сметенным безжалостной волной. Обнимая ее, Андре чувствовал, что рядом с ней сам становится сильнее и лучше, его море превращается в океан, сама жизнь обретает новые краски. Они были прикованы друг к другу глазами, как прикованы друг к другу их души. В пылу обжигающего дыхания, шепота и красноречивого молчания он все больше и больше распалялся такой страстью, какой не испытывал ни с одной женщиной, а она, ненасытная в своем желании, повалила его на простыни, чтобы сильфидой качаться на его волнах, и позволила себе наконец облачить свои чувства в самые смелые слова и формы. Андре сдался на волю той силы, что повелевала его морями, слушая, как их тела соединяются в танце и как Ирия, вручая ему свое сердце и сердце самой их земли, повторяет: «Мой король, мой король, мой король».

Так, отринув все предрассудки, разрываясь от переполняющей их любви и шквала воспоминаний, они достигли экстаза. Андре поцеловал ее в шею, потянулся к губам, и она непроизвольно рассмеялась от счастья. Ему пришлось зажать ей рот, чтобы она не перебудила слуг. Тогда она рухнула ему на грудь и сказала, что любит, сжимая его в объятиях. Андре прикрыл глаза и подумал, что он самый счастливый человек на земле, а рядом с ним – его величайшее сокровище.

Он проснулся, когда утро было уже в разгаре. Там, где недавно лежала Ирия, была лишь пустая постель. Она еще хранила ее тепло и аромат лаванды. Андре оглядел спальню: она почти идеально повторяла его покои до пожара. Прошло меньше суток, и его комната, его убежище, куда он наконец вернулся, вызывала у него странные, смешанные чувства. С одной стороны, он был счастлив, что снова ступал по коридорам восстановленного имения; с другой, все казалось ему подделкой, включая собственную спальню. Бюро слишком новое, дуб, прежде оглаживавший ветками окно, теперь стоял в отдалении, картины совсем другие, у чугунной кровати и туалетного столика нет истории, они были ему чужими.

Андре вскочил с постели и велел слугам натаскать горячей воды в медную ванну. Приведя себя в порядок, он надел безупречный костюм: чистая накрахмаленная рубашка и галстук, завязанный на сентиментальный манер. Сверху он накинул расшитый серебряной нитью жилет с цветочным узором, выпустил из кармана золотую цепочку часов. Натянул отутюженные брюки, заправил их в сапоги и – как последний штрих – набросил темно-синий сюртук в тон. Затем он решил спуститься вниз и почитать за завтраком принесенные слугами газеты, которые он выписывал. Облицованный благородной древесиной зал с камином, украшенным двумя бычьими головами, был просторнее прежнего. Андре сел, и Висенте незамедлительно распорядился, чтобы подали горячий шоколад, бисквит и яйца. Андре устроился поудобнее и справился о своей тете, когда дверь открылась, и та появилась на пороге, облаченная в рабочую одежду; Ирия светилась так ярко, что, казалось, озаряла собой весь зал. Андре тут же поднялся. За ней, как верная телохранительница, следовала Пятая, взмахом руки велевшая Беробрео остаться снаружи.

– Мой король, – сказала тетя, покачивая письмом в руке, – Матильда возвращается в имение. Судя по всему, бедный дон Хайме скончался, и она не хочет оставаться в Мадриде.

– Соболезную ее утрате, дон Хайме показался мне хорошим человеком.

– Он действительно им был. Жаль его, – добавила она сочувственно. – Никто не желал ему смерти.

– Ну, я бы в этом не был так уверен, – отозвался Андре.

– Не говори так, – ответила Ирия, смешливо улыбнувшись и шлепнув его письмом по плечу. – Уверена, Матильда глубоко к нему привязалась.

– Не сильнее, чем к своей свободе. В этом доме женщины ничто не любят больше своей свободы, и Матильда – не исключение. – Андре посмотрел на Ирию, и та ответила взглядом голодной волчицы, желающей поглотить его снова. – И я весьма этим горжусь.

Ирия уселась рядом с ним, Пятая – чуть поодаль. Во время завтрака они обменивались лишь безмолвными репликами, юношескими улыбками и несколько неподобающими жестами. Отхлебнув шоколада, Андре не сдержал смешка при виде того, как Ирия закусывает губу, намекая на свою страсть. Пятая, прекрасно знавшая, что их связывает, ничего не сказала. Возможно, она это одобряла, ведь управляющая была не из тех, кто посещает мессы и полагает, что всякая женщина должна быть покорна и добродетельна.

– Есть новости о Баси? – спросил Андре Ирию, чтобы та перестала вытворять языком непристойности, поедая бисквит.

– В своем письме она говорила, что приедет завтра. И не одна.

– А с кем?

– Со своим сыном.

Андре тут же вскинул голову.

– Господи боже, у нее родился сын! – поразился он. – Ведь не от того плута, что ее соблазнил… дона Артуро, кажется?

– А если и от него? – с вызовом спросила Ирия. – Тогда ты не примешь ребенка?

– Разумеется, приму, малыш не виноват… но ты ведь понимаешь, что это грозит нашей семье еще большим скандалом, чем тот, что уже запятнал наше имя. Не знаю, правильно ли им жить с нами, Ирия.

Она усмехнулась в ответ.

– Не возмущайся так. Что бы ты сделал, если бы я забеременела от мужчины, с которым не состою в браке? – спросила она.

Андре смутился, слыша в ее словах вызов, намек на ночи, что они провели вместе. Как бы ему хотелось сразу избавиться ото всех своих предрассудков!

– Не говори глупостей, – ответил Андре, непроизвольно взглянув на старшего лакея Висенте. Тот смотрел на них, но тут же отвел глаза.

Ирия взяла его за руку, чтобы успокоить.

– К твоему сведению, твоя сестра совершенно здорова. О ней позаботился дон Родриго, маркиз дель Альто-Альбуркерке: он тоже прислал мне письмо и был весьма любезен. На нашем имени больше нет клейма бесчестья. Судя по всему, этот дон Артуро пытался соблазнить Баси по приказу дона Исидро, который хотел вернуть сына домой. Не добившись желаемого от Баси, дон Артуро подстроил все так, чтобы их заподозрили в адюльтере. Мы многим обязаны маркизу: он ухаживал за твоей сестрой, когда она тяжело болела, и помог ей с родами; и это все несмотря на то, что Басилису считали прелюбодейкой. Вдобавок он взялся восстановить ее погубленную репутацию, сообщив правду о случившемся всему Мадриду. Я уже пригласила его к нам; мы отпразднуем встречу, как только Баси с Матильдой обустроятся здесь.

– Дон Исидро обманул собственного сына… Бедный дон Себастьян. Я так понимаю, он не знал о беременности Баси.

– Судя по ее письму, похоже, что так, – ответила она. – Он хочет встретиться с ней, когда она приедет, но посмотрим, простит ли она его.

– Должна простить, – сказал Андре. – Он всего лишь повел себя как человек, оскорбленный в лучших чувствах.

Пятая вскинула голову, и Ирия тоже посмотрела на него. Андре почувствовал, что они глубоко осуждают его за эти слова. Стоящие в сторонке Висенте и лакеи не знали, куда девать глаза, удивленные не меньше хозяина укоризненным молчанием двух женщин. Они имели дело с настоящим матриархатом. Что-то в Андре дрогнуло: возможно, воспитание рвалось наружу, требуя, чтобы он поставил тетку на место: он мужчина в доме. Но эта битва проиграна так давно! Право голоса в имении было только у Ирии, и Андре это не беспокоило. Он принял это, как когда-то принимал волю деда, и к тому же не видел ничего плохого в том, чтобы избавиться от традиционного распределения ролей. И он уже давно научился различать, какие сражения стоит вести, а каких надо избегать, потому что они не имеют смысла.

– Андре, – сказала Ирия, съев еще кусочек бисквита. – Дон Себастьян бросил ее на произвол судьбы… бросил твою сестру, не поверив в ее невиновность. Он предпочел прислушаться к чужим наветам, а не к собственной жене. В результате ее потом еще и ограбили, а она чуть не сгорела в лихорадке. Баси простит его, только если захочет сама, и я не желаю слышать ни слова по этому поводу, если только она не спросит нашего мнения.