Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Донья Матильда, – выговорил он с некоторым трудом. – Мы с вами столько раз уже виделись, и я все думаю, что наше положение весьма… необычно.

– Все так, дон Рамиро.

– Очевидно, мы… – Он вдруг вспотел. – То есть я хочу сказать, что мне кажется, что мы…

– Любим друг друга, дон Рамиро, мы с вами давно уже любим друг друга.

На лице учителя музыки отразилась целая гамма чувств, после чего оно приняло смиренное выражение – он слишком упорно и слишком старательно сдерживал свою страсть, захватившую его душу и отразившуюся в блеске глаз. Матильде это было понятно, ведь с ней творилось то же самое: музыка, которой они дышали, сроднила их, переплетая их души, как ветви одного дерева.

– Я люблю вас больше всего на свете, сеньорита Кастронавеа, – заявил он, опустив голову и не замечая, что обращается к ней, как до ее замужества. – Какую глупость я совершил, когда уехал из Галисии, не стал бороться за вас и…

Матильда сделала шаг вперед и накрыла его руку своей. Она взглянула на него с бесконечной нежностью, как обычно смотрят на детей.

– Не вините себя, – сказала она. – Отец с дедом были твердо намерены выдать меня за дона Хайме, и вы никак не могли повлиять на их решение.

Лицо дона Рамиро исказилось от боли, будто он боролся с глубоким переживанием, лишавшим его всяких сил. Он приблизился к ней с улыбкой, одновременно вежливой и печальной. Она поддалась оглушительной силе своих чувств и нежно – любя – коснулась его щеки, и он уткнулся в ее ладонь, будто хотел сохранить этот осенний день в сокровищнице своих самых драгоценных воспоминаний. Наконец он поцеловал ее запястье, а Матильда прикрыла глаза, и с ее ресниц сорвалась слезинка, звеневшая витавшей между ними музыкой. «Господи, освободи меня от этой сокрушительной тоски», – подумала она и, не вынеся давления в груди, подалась вперед, пока дон Рамиро не прижался губами к ее губам: дрожа, неуверенно, невинно и смущенно, как и все, что он делал.

Матильда сомкнула веки, столкнувшись с неведомой прежде нежностью: шелковистые губы касались ее со сдержанным желанием, с самыми благородными намерениями, если только такое возможно в адюльтере. Она поднялась на ноги, он последовал за ней, будто не мог оторваться от нее, но затем сделал шаг назад.

– Боюсь, сегодня случилось то, что я не… – начал он, но она прервала его, прижав кончики пальцев к его губам.

– Дон Рамиро, вы хороший человек, и я не могу допустить вашего унижения.

– Мне это неважно. Я не сплю, я не живу, когда вы не со мной.

– Но если мы не очнемся ото сна, то я навлеку бесчестье на себя и свою семью. Я стану прелюбодейкой, и… и с нас достаточно скандалов. – Дон Рамиро потупился, сраженный светским лицемерием, заключающим людские сердца в невидимые оковы благопристойности. – Одному Богу известно, сколько ночей я провела в молитвах, чтобы все сложилось иначе, чтобы что-то можно было исправить, но мы оба понимаем, что это недостижимая мечта. Я должна идти.

– Я так понимаю, мы больше не увидимся. – Он схватил Матильду за руку, желая задержать ее хоть ненадолго, и она с трудом оторвала от него исполненный грусти взгляд, но вдруг шагнула к нему и порывисто поцеловала в последний раз, прежде чем отдаться во власть печали.

– Прощайте, любимый учитель, – произнесла она и ушла, не оглядываясь назад. – Если я останусь, то не выдержу.

Матильда удалялась, опустошенная, и душа ее рвалась на части от боли, разбивавшей ей сердце. Она бежала до самого выхода из консерватории, пытаясь сдержать слезы, грозящие вот-вот пролиться водопадом. Забравшись в экипаж, она прижала руку к губам, силясь подавить рыдания, и выместила всю свою досаду и ярость, впившись в пальцы зубами. По дороге в свое одинокое жилище она чувствовала себя так, словно ехала на кладбище. Она казалась себе живым мертвецом, скитающимся без цели и ведомым одной лишь тоской по лучшим временам; выйдя из экипажа, она собрала в кулак всю смелость, что еще имелась в ее сердце. С напускной бодростью она зашла в дом, где ее встретил дворецкий с посеревшим лицом, встревоженный какой-то мрачной вестью.

– Что случилось, дон Луис?

– Беда с хозяином, донья Матильда. Вчера вечером по возвращении он казался более уставшим, чем обычно, а когда отошел ко сну… – Дворецкий покачал головой. – Он умер, сеньора.

Глава 29

Андре проснулся не сразу, он словно нежился в лучах утреннего солнца, но это не солнце, а Ирия осыпала поцелуями его лицо, скользнув к нему в постель в одной сорочке. Он слегка потянулся и приоткрыл губы, испивая нектар, по которому так истосковался. Господи, как же он соскучился! Он приехал в ночи и не смог увидеться с Ирией. Старший лакей Висенте сказал ему, что она уже спит. Андре вновь возвращался в Ас-Айрас, в полностью отстроенный дом, как странник в поисках приюта. Вид фасада поразил его, как гром посреди ясного неба. Андре словно вернулся в прошлое. Он почти поверил, что вот-вот увидит Амиля, отца, матушку, деда Доситеу, выходящих к нему навстречу по прочному свежеуложенному паркету. Но эти стены не пахли их старым домом, и это неизбежно напоминало о том, что родных тут больше нет и никогда не будет.

Андре выпрямился, не отрываясь от теплого тела Ирии, ее груди, крутых бедер, распалявших его, и накрыл ее собой. Ирия встретила его, обняла ногами и стиснула зубы, сдерживая стон их предрассветной неги. Затем она его поцеловала, будто хотела забраться в его душу и связать их в единое целое.

– Ай, мой король, – сказала она, отрываясь от него на пару мгновений. – Я так давно тоскую по тебе всем телом…

Он заглянул ей в глаза, мерцающие в лунном свете. Ее сила, смелость, буря, бушующая в теле этой женщины, одновременно поражали и пленили его. Все в ней восхищало его, даже ее надменность, с которой она старается держать в узде и людей, и животных. Он набросился на ее шею, спустился ниже, осыпал поцелуями грудь, а она раззадоривала его все сильнее.

Как он ошибся, оставив ее почти на год, чтобы усмирить свою глупую ревность к дону Фелипе. Но однажды вечером, после ужина со столичными знакомыми, на котором он выпил больше, чем стоило, прогуливаясь по безлюдным мадридским улицам, он понял, что глубоко одинок, а не просто тоскует по ней. Тогда он осознал, как скверно ее любил по сравнению с тем, как любила его она. Ирия была свободной, и свобода ее была превыше связей с людьми, превыше Андре с его предрассудками, превыше желаний Доситеу и любого другого человека; ее душа не признавала границ и нарушала их без оглядки. Кто он такой, чтобы ограничивать ее в чем-то из ревности, из своих глупых чувств? Любить Ирию означало принять, что всякая женщина заслуживает тех же свобод, что и мужчина: она, несомненно, являлась живым доказательством того, что это возможно и справедливо.

Этот путь дался ему нелегко, ведь, принимая независимость Ирии, он признавал, что все женщины так же свободны, как и она, а это шло вразрез с его воспитанием: жена, если говорить без обиняков, считалась частной собственностью мужа. После годовой борьбы с собственными предрассудками Андре понял, что его ревность принадлежала не ему, ее навязало ему общество: он думал, что ему полагается ревновать Ирию по той лишь причине, что он мужчина. И тогда вдруг он осознал, какими жесткими рамками ограничены женщины вокруг него, и увидел в Ирии саму революцию.

Чувствуя, как под его губами бьется ее сердце, как она по-животному льнет к его бедрам, Андре не мог поверить в свое счастье. По какой-то неведомой причине она любила его – его, его одного, – и он надеялся, что ее любовь никогда не угаснет. Он сделает все, что потребуется, подольет страсти в ее огонь, будет боготворить ее всей душой, лишь бы пламя ее любви горело всегда. Теперь ревность казалась ему нелепой. Такая нетерпимость в их просвещенный век свидетельствовала лишь о болезненном желании мужчин всецело обладать тем, что они почитали своим. Но никто не может никому принадлежать, и тем более она, независимая Ирия.