Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

В стороне дон Орасио боролся с одышкой от усталости, упрямо метя в шею своей противницы. Та, не переставая криво усмехаться, распаляя его, продолжала уклоняться – вверх, вниз, вбок, будто смертоносная танцовщица с безумным взглядом и вкусом смерти на губах.

– Помогите, дон Орасио! – завизжал он. – Снимите его с меня!

– Убейте уже эту тварь! – взревел полковник.

Сосредоточенный солдат, не отвечая, ударил еще, целясь в ее сердце. И снова умалишенная проворно уклонилась, но на этот раз обрушила лезвие своего топора на колено дона Орасио, которое хрустнуло, как сухая кость. Тот с криком рухнул на землю и, едва подняв голову, понял, что сейчас расстанется с жизнью: Пятая занесла топор и отсекла ему оставшуюся руку. Душераздирающий крик пронесся по горам. Беззащитный, лежащий на земле дон Орасио поднял взгляд и встретился глазами со своей убийцей.

– Дай мне умереть, как подобает солда…

Топор вонзился промеж его глаз, расколов ему череп. Крик ужаса вырвался при виде этого у Исидро, пытавшегося отогнать от себя раздиравшую его руку псину; а дона Феликса, понявшего, что скоро настанет его черед, начала колотить крупная дрожь. Объятые страхом, они, казалось, оба вмиг постарели на десяток лет.

Безмятежная, как ангел смерти, Пятая двинулась к дону Феликсу, волоча топор по земле. Исидро молотил пса по морде, но безрезультатно. Тот вцепился в его руку еще более яростно. Управляющая семьи Кастронавеа остановилась перед ним, продолжая смотреть на дона Феликса радостным льдистым взглядом.

– Похоже, война вас мало чему научила, полковник, – сказала она. – Не научила, как свалить коня, чтобы поймать всадника в ловушку. Достаточно просто попасть в нужное место.

– Грязная тварь!

Тогда под оторопелым взглядом Исидро, уже почти не чувствовавшего своей руки, Пятая достала нож и мгновенно перерезала полковнику горло, шепча что-то неразборчивое, словно проклиная его, а потом издала победный вопль, от которого кровь стыла в жилах.

«Господи, спаси», – подумал Исидро, понимая, каким он был дураком: несколько минут назад он строил планы на будущее, а его уже поджидала смерть в шляпе-монтере, высоких сапогах и с топором лесоруба, способным снести дерево одним ударом.

Пятая посмотрела на него и цокнула языком. Пес тут же отпустил его, и Исидро почувствовал, что кусок его предплечья остался в пасти у зверя. Он пополз прочь, будто был не человеком, а червем. Пятая улыбнулась ему, и за нею раскинулся ад; она дернула за рукоять, чтобы извлечь лезвие топора из головы дона Орасио, и плюнула на тело того, кто служил Исидро при жизни. Исидро с перекошенным лицом и разорванной в клочья рукой, охваченный бескрайним ужасом, который ему не доводилось испытывать никогда, продолжал отползать как можно дальше от этой женщины. «Всей моей крови не хватит, чтобы утолить ее голод», – подумал он.

Пятая приблизилась к нему, волоча лезвие по земле, а пес внимательно наблюдал за происходящим, скалясь и демонстрируя окровавленные клыки. Наконец сумасшедшая остановилась перед ним и посмотрела на него с презрением, на какое не способна ни одна смертная женщина.

– Скажи-ка мне, дерьма кусок, что ты мне дашь за свою жизнь?

Исидро, с трудом опираясь о здоровую руку, обескураженно замотал головой.

– Что захочешь, все, что пожелаешь… У меня есть деньги и…

Пятая ударила его ногой по лицу, и он почувствовал, как хрустнул нос. Его затопило отчаянье, и по щекам побежали слезы.

– Если скажешь мне правду, я не буду тебя убивать: пожар в имении – твоих рук дело?

Он поколебался.

– Я… – Пятая пнула его в живот, и пронзительная боль отозвалась во всем его теле.

– Говори. Клянусь, что не стану тебя убивать, а я никогда не даю клятв понапрасну.

Пятая рассмеялась и ударила его по руке обухом топора. Он отчаянно закричал от боли, едва не теряя сознание.

– Хорошо! Да, это я, я приказал поджечь имение! – признался он. – Отпусти меня!

Пятая присела на корточки рядом с ним, глядя на него, как на ягненка, которого вот-вот зарежут. Он поднял на нее влажный взгляд, исполненный страха и надежды. Он почувствовал себя совершенно беспомощным и невольно подумал о Корделии и их сыне.

– Ирия де Кастронавеа передает привет, сукин ты сын, – вдруг сказала Пятая и дважды цокнула языком; Исидро понял, что его приговорили к смерти. – Я же обещала, что я тебя не буду убивать.

Пес внезапно метнулся к его шее, будто голодал несколько дней, и Исидро едва сумел дернуться под натиском челюстей, месивших его глотку, как хлебное тесто. Зрение затуманилось, и он ощутил дыхание пса, забивавшееся ему в легкие. Его пожранное тело навеки станет частью черного зверя. Обессиленный, с вырванным горлом, он окунулся в воспоминание о дне, когда родился его сын и они с Корделией поцеловали друг друга с тревогой, свойственной новоиспеченным родителям; забившись в конвульсиях, он погрузился в другие воспоминания: он занимается любовью с женой, оглаживает ее изгибы, ее округлости, ее губы и знает, что он счастливейший человек на всем белом свете; он идет по пляжу Ла-Конча, и волны лижут его ступни; он отмечает наступление нового года, совсем еще молодой, смеется с партнерами под бой часов после открытия первой шахты; вот он ложится, держа малыша на груди, и их окутывает легкий весенний ветерок; он содрогнулся, вспоминая, как супруга запускала пальцы ему в волосы. Под конец он подумал обо всех баталиях своей жизни, какие-то он выиграл, в каких-то проиграл, а теперь посмотрел на себя со стороны и устыдился: как нелепо он похвалялся сегодня своими победами, как несуразно полагал себя могучим титаном, способным на все, и строил великие планы, уверенный в победе, которая обернулась поражением. Ирия де Кастронавеа, женщина лет тридцати с небольшим, вымостила ему дорогу, ведущую в смертельный капкан. Она выждала целый год, чтобы он заплатил по счетам, прежде чем спустить собаку с цепи. Он пожалел о своей наивности и подумал, что именно так должны чувствовать себя поверженные у врат преисподней. Он смог лишь изобразить бледную тень улыбки и сказал себе перед смертью, что определенно проиграл эту партию, и, хотя она не могла его услышать, попросил у своей Корделии прощения за то, что подвел ее.

* * *

Матильда слегка подвинула турнюр, чтобы сесть поудобнее. Она посмотрелась в большое зеркало, висевшее в музыкальном кабинете дона Рамиро, и показалась себе старше своих лет. Как она тосковала по Галисии! Как странна ей столичная жизнь! Если бы не ее возлюбленный учитель, она бы сейчас чахла в огромном чужом доме, чьи стены источали холодное презрение к ней.

Они с доном Рамиро возобновили свои встречи: каждый раз их связь размеренно крепла, становилась чем-то привычным. Разумеется, Хайме ничего об этом не знал, но Матильду это в любом случае не волновало. Если она прекратит свои тайные визиты – сойдет с ума. И все же на каждой встрече она твердила себе, что нужно сдерживать свою страсть, желание поцеловать его, почувствовать его чуткие руки на бедрах. Однако рамки благопристойности, эти невидимые границы, размывались все сильнее с каждым днем. Должно быть, поэтому несколько дней назад доверенная служанка передала ей записку от дона Рамиро, где говорилось: «В нашу следующую встречу я должен буду поведать вам тайну, которую больше не могу держать в себе». Прочтя ее, Матильда поняла, что он хотел объясниться с ней, но поняла также и то, что, едва он сделает это, ее визиты станут невозможны. Ведь для всего мира они были просто друзьями, учителем и ученицей, встречавшимися в консерватории исключительно из любви к музыке. Но этим осенним днем все закончится, как только дон Рамиро произнесет слова, нужные им обоим, как умирающему от жажды нужна вода, и они расстанутся навсегда. Матильда не могла допустить, чтобы честь семьи запятнал еще один скандал. Она была не так сильна, как Баси: пережив такой позор, она сбросилась бы с галисийской скалы в глубокую пропасть.

Дверь открылась, и в комнату медленно вошел дон Рамиро, как обычно, рассеянный и бесхитростный. Как и всегда, он казался немного помятым: слабо завязанный шейный платок, низко провисшая цепочка часов, поношенный темно-коричневый сюртук. Его внешний вид составлял резкий контраст с образом Матильды: узорчатое платье из зеленого шелка с воланами по краю подола, короткий жакет с длинными рукавами, довольно пышными у плеч и сужающимися ниже. Вместе они смотрелись трогательно и нелепо; общество никогда бы не приняло такую пару. Он нервно улыбнулся ей и тут же сел рядом. Как и в каждую их встречу, он достал печенье, уже зачерствевшее и немного отсыревшее – единственное, чем он мог ее угостить.