Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Ш-ш-ш, – шепнула она, прижав палец к его губам. – Я уже говорила вам. Я считаю вас другом, очень близким другом…

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

– Я не выйду за вас, – сказала Ирия, – а вы, как я понимаю, не хотите делать меня своей любовницей.

– А если бы захотел?

– Я бы уже не согласилась, – уверенно ответила она.

– Я больше не могу оставаться по эту сторону границы.

– Вам придется отправиться в Америку одному. Вы заслуживаете встретить женщину, которая вас полюбит.

Дон Фелипе шагнул к ней, глядя ей в глаза с настойчивостью старомодного кавалера. Ирия, прочтя необузданную страсть в черноте его зрачков, на мгновение отдалась ей. Ей захотелось его поцеловать, снова обрести в нем убежище от болезненной любви к Андре, надежную крепость, которая впоследствии обернется темницей; она жаждала броситься в омут с головой, такова была ее натура, но голос разума твердил иное, и сердце ее принадлежало другому. Дон Фелипе обнял ее за талию, и она допустила это. Она погладила его по щеке и, словно плывя против течения, позволила ему накрыть ее губы своими. Ее тут же захватила любовь, которая была не более чем влечением, опрометчивой страстью, и она резко отпрянула.

– Нет, – сказала Ирия, встретив растерянный взгляд дона Фелипе.

Он немного помолчал, будто сожалея о своей несдержанности.

– Хорошо, – произнес он. – Мне очевидно, что вы питаете ко мне чувства, и, думаю, я заслуживаю знать, почему вы снова мне отказываете.

Ирия взглянула на его раскрасневшиеся щеки, на окаменевшее в ожидании ее ответа, которого он и боялся, и желал услышать, лицо. Она кивнула.

– Вы правы, – ответила она. – Я не могу любить вас, как вы того желаете, потому что люблю другого. – Его лицо дрогнуло. – Мои чувства к вам – лишь капля в этом океане.

– Но почему тогда вы отдались мне?

– Потому что думала, что он погиб, – отрезала Ирия.

Взгляд дона Фелипе на миг рассеялся, пока он не осознал, что единственным, кто вернулся из мертвых, был ее племянник. Глаза его широко распахнулись, но она не увидела в них осуждения. Будто смирившись, он взял себя в руки и склонил подбородок к груди.

– Понимаю… – проронил он, не глядя на нее. – Мы оба обречены на невозможную любовь.

Она медленно приблизилась к нему и поцеловала в щеку. Она чувствовала, как между ними рождается отчужденность, как до того – с Андре. Незримое расстояние меж ними вмиг выросло неприступной горой, взыграло безжалостным буйством стихии, показавшимся ей одним из наихудших переживаний. «Внезапно там, где прежде была жизнь, возникает пустота, – подумала она с комом в горле, – и это особенно больно, когда речь идет о дорогих тебе людях».

Дон Фелипе бережно взял ее за руку и подался вперед.

– Если вы можете вернуться без меня, я оставлю вас, чтобы более не докучать вам своими глупыми чувствами.

– В них нет ничего глупого; они делают вам честь, дон Фелипе.

Он поцеловал ее руку и отправился прочь, придавленный весом ее отказа. Ирии показалось, что он сгорбился под этой ношей, а душа его теперь словно бы витала вдали от тела.

Ирия продолжала бродить среди миндальных деревьев, сосен и каштанов ее бесконечного сада до наступления сумерек. Тогда она вернулась в малое имение в сопровождении двух лакеев. Поездка далась ей нелегко, особенно потому, что уже опустилась ночь. Она вернулась в Карбальейро, но мысли ее по-прежнему были прикованы к поцелую дона Фелипе у фонтана охотницы Дианы. Она все сделала правильно, но ей это стоило его дружбы. Сойдя с повозки, она поднялась по маленькой парадной лестнице к главному входу. Там ее поджидал старый дон Косме с серебряным подносом, на котором лежало письмо Андре. Наконец-то! Она просияла от удивления и предвкушения.

– Спасибо, дон Косме, – сказала она, беря письмо с сильно бьющимся сердцем.

– Не за что, сеньорита Ирия, – ответил он. – А, и Пятая хотела вас видеть.

– Передайте ей, чтобы поднялась ко мне в кабинет.

Сдерживая радостную надежду, она направилась к себе в кабинет, чтобы остаться наедине с собой – по крайней мере до появления управляющей. Зайдя внутрь, она открыла письмо, сгорая от тревожного предвкушения:

«25 октября 1848 г.

Дорогая Ирия!

Я давно не писал тебе из страха написать что-то не то и, возможно, этим письмом тоже не смогу передать всю глубину своих чувств, ведь язык мой несовершенен. Разлука с тобой, на которую пришлось пойти из-за боли, что мы испытывали, находясь рядом, видится мне теперь вечной. Твое отсутствие мне стало казаться необратимым, потому что оно всегда со мной, в каждый миг, что я провожу вдали от тебя, твоего запаха, музыки твоего голоса, без вибрации, что приводит в движение молекулы моей жизни, всей моей вселенной, что хранится в каждом участке твоей кожи, где я тону, осыпая тебя поцелуями, пытаясь разгадать тайны твоих залов приемов и садов, твоих слов, что я никак не могу постичь. Твое безмолвие душит меня, и лишь память о тебе позволяет вдохнуть – в каждую секунду, в каждое мгновение, что я плутаю одинокими тропами с наполненной тоской душою, которая осталась без тебя, без твоих объятий, но не согласна отказаться ни от одного из твоих уголков и изгибов, от твоей груди и твоих бедер.

И вот я сижу, выводя на бумаге буквы, но они – лишь пепел, мелкие камешки воспоминаний, и ни одно из них не заменит тебя. Ничто не заменит. Одному твоему присутствию по силам успокоить этого одержимого, болеющего тобой, страдающего неизлечимым пристрастием к твоему смеху, округлому, как весенний холм, на который я уже двадцать лет забираюсь, чтобы любоваться твоими закатами. Я жертва кораблекрушения, что ищет тебя при свете звезд в бушующем море, которое нас увлекло с собой и соединило, – и волна плетью хлещет меня, по-осиному жаля переполненную воспоминаниями душу: как я брал тебя за руку, и мы замирали на миг, и миг этот длился целую жизнь, и мы шли вдвоем по непроходимой дороге, что теперь осталась лишь мазками краски на холсте.

Находясь вдали от тебя, я осознал, что в конце всякой ночи занимается рассвет, что всякая волна разбивается о песок, что никакой разлуки нет и в помине, ведь наши сердца бьются как одно, как и всегда прежде: дикие, неудержимые, страстные, наполняющие друг друга нектаром, огнем, блеском глаз. Я буду ждать тебя тысячу лет. Спалю тысячу ночей в ожидании твоей улыбки, год за годом буду охотиться за каждым твоим движением, ведь мое хрупкое сердце знает, что нет в мире более безопасного места, чем в твоих руках. Там с ним ничего не случится.

Мое восхищение тобой – лишь малая капля в безбрежном море любви к тебе. Прости за ревность безутешного скитальца: ему нужна была разлука, чтобы понять, что без тебя ему нечем дышать. Позволь вернуться к тебе, и я больше никогда тебя не покину.

Твой племянник. Андре».

Стук в дверь вынудил ее спрятать письмо под стол, как напуганную гимназистку, и она поспешно утерла слезы, которые не сумела сдержать. Вошла Пятая в сопровождении Беробрео и, не сказав ни слова, вопросительно дернула головой.

– Не стоит беспокоиться, просто пришло письмо… от Андре, – сказала Ирия.

Пятая продолжала хранить молчание. Выждав несколько мгновений, она взглянула на пса, сидевшего на задних лапах в ожидании приказа хозяйки.

– Он зверски проголодался и просится на охоту, – сказала Пятая, кивнув на Беробрео, и снова посмотрела на Ирию. – Ты не против?

Та, видевшая Пятую насквозь, не нуждаясь в лишних словах, ответила кивком.

– Когда ты вернешься?

– Через несколько дней.

Ирия снова согласно кивнула, и Пятая ушла на охоту: как всегда в таких случаях, за ней тянулся шлейф опасности и гибельного рока. Ирия знала, что управляющей овладевало нечто первобытное, обитающее в диких лесах, что освобождало живущую в ней ведьму. Поджав губы, Ирия отвернулась от двери и посмотрела в окно: Пятая со своим псом покидали имение. Глядя, как она удаляется, Ирия вдруг ощутила острую необходимость дать знать своему племяннику, что она ждет его с самого первого дня, когда он был еще младенцем в колыбельке, а она – восьмилетней девчушкой, что пела ему по-галисийски, чтобы убаюкать. Она уселась за стол и, исполнившись решимости, взялась за письмо, сулящее новую встречу.