Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Позже, когда она прожила у него уже какое-то время, дон Родриго поведал ей и о своих бедах: он был женат, но его маркиза сбежала много лет назад, и он больше ничего не слышал о ней. Дон Родриго был глубоко верующим человеком и жил по законам церкви – каждый день посещал мессу, исповедовался, молился до и после каждой трапезы, – а потому хранил верность супруге, хотя больше всего на свете хотел иметь детей. Быть может, именно из-за своего прошлого, а может быть, поверив в историю Баси, он решил защитить ее. Сухощавый маркиз производил впечатление человека, не терпящего людского злословия: за свою жизнь он наслушался всяческой околесицы о том, как надо обращаться с женщинами, чтобы они не сбегали от своих мужей. Ему довелось побывать жертвой бесчисленных критических высказываний в этом духе и фальшивого сочувствия знакомых.

Баси прониклась искренней нежностью к этому старику, прослывшему ворчуном, довольно язвительно помыкавшему слугами и с недовольным видом отправлявшему визитеров восвояси.

Именно потому, что она не желала становиться мишенью насмешек, Баси решила скрыть место своего пребывания; она рассказала обо всем только сестре, чтобы, если Баси не переживет роды, та поведала родным, что с ней случилось, и малыша забрали в семью. Но при встрече Матильда сообщила ей, что Андре ищет ее повсюду, как проклятый. В конце концов Баси почувствовала себя обязанной написать в Галисию: у нее все хорошо, она цела и невредима, а вернется, когда придет время. Она не стала ничего говорить ни про беременность, ни про скандал. С тех пор ее беспокоило только то, переживет ли она рождение ребенка, а когда он появился на свет и она оправилась от родов, Баси стала планировать возвращение в Галисию.

– Я должна вернуться к своей семье, дон Родриго, я и так уже долго злоупотребляю вашими гостеприимством и заботой, за которые никогда не смогу отблагодарить вас, – сообщила она своему покровителю несколько часов назад.

– Вздор, милое дитя, вы составили старику чудесную компанию, – ответил он. – Лучшую за последние годы. – Она приблизилась к нему и поцеловала в щеку. – Эх, была бы у меня такая дочка, – закончил он угрюмо; впрочем, он всегда звучал хмуро.

Баси трепетно обняла его, как сейчас обнимала своего сына, которого назвала Адрианом в память об отце и брате: им всегда нравилось это имя. Отвернувшись от окна, она осторожно устроила малыша в люльке. Потом забралась в кровать и поддалась усталости. Она едва успела заснуть, как встревоженно подскочила от стука в дверь. Ей показалось, что она спала недолго, но при этом она прекрасно отдохнула. Ночная тьма покинула комнату, и теперь ее пронизывали лучи утреннего солнца. Баси проморгалась, чтобы стряхнуть остатки сна; кто-то снова постучал в дверь. Она села в постели, завернулась в пеньюар тонкой вязки и разрешила войти.

– Сеньор просил разбудить вас по срочному делу, – сказала служанка. – Он ждет вас в зале для завтрака.

Баси кивнула, сонная и озадаченная.

За неполные десять месяцев, что она провела в его особняке, маркиз ни разу не вызывал ее подобным образом. Она потянулась, как следует привела себя в порядок и спустилась в зал с Адрианом на руках. Дон Родриго ждал ее, расхаживая по комнате от стены до стены: по его скулам нетерпеливо ходили желваки, а лоб был нахмурен сильнее обычного. Она поздоровалась, но он только кивнул и протянул ей сложенный пополам листок бумаги.

– Дорогая, боюсь, вы немедленно должны ознакомиться с содержанием этого письма, – произнес он и щелкнул пальцами, чтобы сопровождавшая ее служанка забрала ребенка. – Вот из-за таких вещей я и избегаю всякого общества.

Баси взяла письмо, пока дон Родриго бормотал что-то себе под нос, сжимая зубы.

– Его доставили сегодня утром на мое имя, – добавил старик, сдерживая рык.

Охваченная любопытством, Баси прочла имя отправителя. Это была донья Эулалия. Она осторожно открыла письмо и прочла:

«8 октября 1848 г.

Дражайшему другу, дону Родриго Кастельяру-и-Фицэрберту, маркизу дель Альто-Альбуркерке.

Мне было неприятно услышать, что ваше сиятельство решили принять у себя донью Басилису, ведь, как вам известно, ее застали в неприличном положении с графом Саламединой, доном Артуро де Вильянуэва. Я знаю, что вам рассказывали об этом в других письмах, где наши общие друзья предупреждали вас, какие пагубные последствия вы можете на себя навлечь, деля кров с прелюбодейкой. Однако, по всей видимости, теперь настал мой черед посыпать голову пеплом: тогда я сочла своим долгом сообщить ее супругу об увиденном мною на приеме, а теперь мой долг – сообщить вам, что, быть может, донья Басилиса вовсе не изменница, а жертва.

Вчера я встретила дона Артуро на вечере у Флоридабланки. Как вам известно, он по-прежнему посещает подобные приемы. Его наряд свидетельствовал о некоторой независимости от дяди, который, как вы знаете, поддерживает его финансово; к тому же он кичился этим, утверждая, что совершил удачную сделку.

Но самое важное, что на том вечере появился человек, представившийся доном Орасио (впоследствии он упомянул, что прежде служил в Гусарском полку принцессы): он пришел, чтобы обсудить с доном Артуро какие-то важные дела. Должна отметить, что, хотя этот дон Орасио и выглядел благородно, вид его показался мне несколько зловещим. Вы бы наверняка запомнили его, если бы повстречали: у него нет одной руки. Они удалились, чтобы поговорить, но мне пришлось отлучиться в уборную, и я случайно услышала, как они беседуют в одной из комнат.

Разумеется, я не собиралась подслушивать, но я стала невольной свидетельницей их разговора, уловив одну фразу, которую гусар сказал дону Артуро, когда я проходила мимо: „Это последняя оплата за дочку скотовода“. И после этого он протянул ему щедро набитый кошель.

Как вы понимаете, эти слова вкупе с показной расточительностью дона Артуро в последнее время, а ведь у него деньги вечно утекают сквозь пальцы, навели меня на мысль, что ваша юная гостья могла оказаться жертвой чужих козней. Однако я не готова спасать ее из огня, ведь она с той же вероятностью могла и сама поддаться на очарование дона Артуро. Полагаю, вам известно, что несколько лет назад моя племянница Каталина попала в сети этого соблазнителя и едва не выскочила за него замуж самым неприличным образом. Как только он услышал, что, выйдя замуж без родительского согласия, она не унаследует три миллиона реалов, вся его любовь тут же испарилась, будто ее и не было.

В любом случае я полагаю, что вам следует знать о произошедших событиях: они меняют все, и к тому же я не хочу причислять себя к тем женщинам, которые своей болтовней губят невинных девушек, счастливых в браке.

Вам решать, как быть с вашей гостьей: окажись мои последние подозрения правдой, она заслуживает безусловного прощения. Если она виновна, то достойна всеобщего презрения; если же нет, нам, пожалуй, стоит наказать мужчину, который в ответе за сложившуюся ситуацию.

Искренне ваша,

донья Эулалия де Толедо, графиня Монтес».

Баси почувствовала себя совершенно подавленной. Все с ней случившееся оказалось заговором с целью испортить ее репутацию. Грудь сдавило болью, подбородок задрожал от глубокой обиды. «Это была ловушка», – твердила себе она, и в ее мыслях возникли лица свекра со свекровью, дона Исидро и доньи Корделии, каменных истуканов, незыблемых, как сама вселенная, упрямо пытавшихся управлять жизнью сына и ее жизнью. Они, коварные, не желая отпускать Себастьяна, решили заплатить за ее позор. Баси должна была бы почувствовать облегчение, но ее замутило, подкатил рвотный позыв. Дон Родриго, не изменяя себе, подскочил к ней и вовремя подхватил.

– Маргарита, вы разве не видите, что девочке дурно! Пусть принесут какую-нибудь емкость, ее может стошнить, – приказал маркиз служанке со своей привычной сварливостью.

Баси взяла себя в руки и отстранилась, заглядывая в глаза хозяину, с большой бережностью поддерживавшему ее голову. Она не могла вымолвить ни слова; лицо ее исказилось от нахлынувшей досады, и она расплакалась. Баси повисла на шее у дона Родриго: тот выстоял на ногах, подобно неколебимой бронзовой статуе. Она вцепилась в него, будто стремясь удержать всю заботу, что он проявлял к ней, нашла пристанище в руках у старика, который отнесся к ней, как к собственной дочери. Она не знала, сколько времени прошло, пока не иссякли слезы. Баси даже не заметила, как принесли небольшую – уже не нужную – кадушку на случай, если ей снова станет дурно. «Глупая! Наивная! Дурочка! – костерила себя она, сдерживая новые приступы рыданий. – Могла бы и догадаться, что родители Себастьяна не отпустят поводок». Сперва шахта, потом это.