Бывшие. Дать шанс - Арман Сладкая

Я закрыл глаза. И сразу же перед внутренним взором встала Ирина - бледная, в крови, с мольбой в глазах, с протянутыми ко мне руками. Я резко открыл глаза. Анна уже опустилась на колени.

- Хочешь забыть? - спросила она, глядя на меня снизу вверх, и в глазах ее плясали чертики. - Я помогу. Обещаю.

Она расстегнула мои брюки медленно, не спеша, смакуя каждое движение. Пальцы скользнули внутрь, освобождая меня, и я с удивлением понял, что уже твердый - адреналин, алкоголь и эта порочная, запретная ситуация сделали свое дело. Анна провела ладонью по всей длине, сжала у основания, и я зашипел сквозь зубы, запрокинув голову.

- Какой ты… - выдохнула она, глядя на меня с восхищением. - Готовый. Жаждущий. Прямо горишь.

Она наклонилась, и я почувствовал ее дыхание - горячее, влажное, щекочущее. Она провела языком по головке, едва касаясь, дразня, играя. Потом обвела круговыми движениями, вбирая в рот ровно настолько, чтобы я схватил ее за волосы от нетерпения, от этого сладкого, невыносимого ожидания.

- Не торопись, - выдохнула она, отстраняясь на миллиметр, и улыбнулась уголком губ. - Я хочу насладиться тобой. Не спеши.

Она взяла меня в рот - глубоко, медленно, погружая сантиметр за сантиметром, пока я не почувствовал, как она давится. Я чувствовал, как ее язык движется, как играет, как обводит каждый миллиметр. Она знала, что делала. Знала, как довести мужчину до исступления, до потери контроля. Я запустил пальцы в ее волосы, сжал, направляя, задавая ритм. Она подчинилась - взяла глубже, почти до горла, и я услышал, как она давится, но не остановилась. Только ускорилась, задвигалась быстрее, ритмичнее.

- Анна, - выдохнул я, чувствуя, как напряжение нарастает.

Она подняла на меня глаза, продолжая двигаться, и в этом взгляде было столько откровенной, неприкрытой похоти, столько животного желания, что меня накрыло волной - нет, не нежности, не страсти, а какой-то темной, разрушительной энергии. Я рванул ее вверх, швырнул на диван. Она ахнула от неожиданности, но в глазах загорелся огонь - ей нравилось. Нравилось, когда грубо. Она хотела этого. Хотела, чтобы я взял ее силой, без нежности, без предисловий.

- Да, - выдохнула она, раздвигая ноги, халат распахнулся окончательно, обнажая кружево и тело. - Давай. Трахни меня. Сильно. Как зверь.

Я навалился сверху, разорвал тонкое кружево трусиков - к черту, потом куплю новые, десяток новых. Она засмеялась, запрокинув голову, подставляя шею для поцелуев, для укусов. Я впился губами в ее шею, кусая, оставляя следы, спускаясь к ключицам, к груди. Ее грудь была упругой, высокой, с твердыми, набухшими сосками, которые ждали моих губ. Я взял один в рот, пососал, покусывая, и она застонала, выгибаясь навстречу, вжимаясь в меня.

- Еще, - простонала она, впиваясь ногтями в мои плечи. - Не останавливайся. Пожалуйста.

Я спустился ниже, развел ее ноги шире, встал на колени между ними. Она была уже влажной, готовой, ждущей. Я провел пальцем по складкам, собирая влагу, и ввел внутрь - медленно, дразня. Она вздрогнула, сжалась вокруг моего пальца, застонала громче.

- Хочу тебя, - выдохнула она, сжимая бедра. - Сейчас. Немедленно. Войди в меня.

Я поднялся, навис сверху, глядя ей в глаза. И вошел в нее одним резким, глубоким движением - до упора, до самого основания. Она закричала - громко, не сдерживаясь, запрокинув голову.

- Да! - закричала она. - Еще! Сильнее! Трахай меня!

Я двигался в ней жестко, ритмично, почти безжалостно. Каждый толчок был вымещением всей злости, всей вины, всего отчаяния, которое копилось внутри меня месяцами. Я брал ее, как берут тело - без души, без чувств, без нежности, просто чтобы заглушить боль. Просто чтобы не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.

Анна стонала, выгибалась, царапала мне спину, оставляя красные полосы. Ее тело было послушным, идеальным инструментом. Оно двигалось в такт, подстраивалось под меня, требовало больше, глубже, сильнее. Я перевернул ее, поставил на колени, заставил упереться руками в спинку дивана и вошел сзади - еще глубже, еще жестче.

- Да! - кричала она, упираясь лбом в свои руки. - Трахай меня! Трахай! Не останавливайся!

Я схватил ее за волосы, откинул голову назад, входил в нее снова и снова, чувствуя, как сжимаются мышцы вокруг меня. Я хотел забыться, хотел потеряться в этом ритме, в этом чужом теле, в этом механическом движении. Но перед глазами, назло, все равно стояла Ирина. Ирина с кровью на руках. Ирина с мольбой в глазах. Ирина, которую я бросил умирать одну в луже крови.

Злость накрыла с новой, ураганной силой. Я вбивался в Анну так, будто хотел наказать ее - за что? За то, что она не Ирина? За то, что я не могу забыть свою жену, даже трахая другую? За то, что жизнь пошла наперекосяк, не по плану, не по сценарию?

Она кончила первой - громко, задрожав всем телом, выгнувшись дугой, сжимаясь вокруг меня пульсирующими, ритмичными волнами. Я почувствовал это, но не остановился. Продолжал двигаться, жестко, ритмично, пока не кончил сам - с хриплым рыком, уткнувшись лицом в ее вспотевшую спину, впиваясь пальцами в ее бедра.

Мы замерли. Тяжело, прерывисто дышали. Я все еще был внутри нее, чувствовал, как бьется ее пульс, как постепенно расслабляются мышцы, как возвращается реальность. Потом я вышел, откинулся на спинку дивана, уставился в потолок - чужой, белый, такой же равнодушный, как тот, что был у меня дома.

Анна рухнула рядом, тяжело дыша, положила голову мне на грудь, водила пальцем по моему животу, вырисовывая круги.

- Ничего так, - выдохнула она, все еще не отдышавшись. - Для первого раза. Ты умеешь удивить, Макс. Приятно удивить.

Я молчал. Смотрел в потолок и не чувствовал ничего. Абсолютно. Ни удовлетворения, ни облегчения, ни раскаяния. Только пустоту. Гулкую, звенящую пустоту внутри.

- Останешься? - спросила она через минуту, приподняв голову и заглядывая мне в глаза.

- Да, - ответил я механически. Потому что идти было некуда. Домой - нельзя. Там кровь и пустота. В машину - холодно и одиноко. К друзьям - стыдно.

- Я рада, - прошептала она, довольно улыбаясь и целуя меня в грудь, в шею, в подбородок. - Что ты пришел именно ко мне. Что ты выбрал меня.

Я промолчал. Что я мог ей сказать? Что пришел не к ней, а от жены? Что бегу не к ней, а от собственной жизни, от собственной вины, от собственного бессилия? Что она для меня - просто дырка, просто способ забыться, просто тело, на котором я вымещаю злость?

Мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим дыханием и далекими звуками ночного города за окном. Я думал об Ирине. О том, как она там сейчас. Одна. В крови. Может, в больнице. Может, умирает. Может, уже умерла.

Кольнуло совестью - остро, больно, как заноза. Но я заглушил этот укол злостью, привычной уже, отработанной. Сама виновата. Не смогла. Не справилась. Подвела меня. Подвела нашу семью. Разрушила наши надежды. Я имею право на счастье. Имею право на нормальную жизнь. Имею право на женщину, которая будет меня хотеть, а не рыдать вечно, не ныть, не портить мне нервы.

Анна засопела, засыпая, пригревшись на моей груди. Я смотрел в потолок и пытался ощутить эту свободу, о которой так мечтал. Свободу от больниц, от слез, от вечного напряжения. Свобода.

Если это можно было назвать свободой. Если это можно было назвать счастьем.

Я закрыл глаза. И сразу же, как наяву, перед внутренним взором снова возникло лицо Ирины. Белое, как та простыня. С глазами, полными боли. С протянутыми ко мне руками.

- Прости, - прошептал я в темноту, в никуда. - Я не хотел. Я не хотел, чтобы так вышло.

Но она не слышала. Она была там, в неизвестности, одна. А я был здесь, с чужой женщиной, с чужой жизнью, с чужой квартирой, с пустотой внутри.

Глава 7

Ирина

Я открыла глаза и долго не могла понять, где нахожусь.

Сознание возвращалось медленно, толчками, как вода, закипающая в чайнике. Сначала просто свет - белый, режущий, непривычный после домашнего полумрака. Потом очертания: белый потолок с длинной трещиной, белые стены, металлическая стойка с капельницей у кровати. Запах - резкий, стерильный, больничный. Лекарства, хлорка, еще что-то чужое, неуютное. Больница. Я вспомнила.