Бывшие. Дать шанс - Арман Сладкая

- Я не знаю, - прошептала я, и слезы уже текли по щекам. - Я проснулась, а оно…

Он сел на кровати, рывком, откинув одеяло. Смотрел на меня, на мои руки, которые я уже не знала, куда деть, на простыню, которая на глазах пропитывалась красным, расползалась алым пятном, как промокашка. В его глазах я видела, как сменяются эмоции. Сначала шок, ледяной, парализующий. Потом страх, животный, липкий. А потом что-то другое. Что-то темное, тяжелое, чужое. То, чего я никогда раньше не видела в его взгляде.

- Нет, - сказал он, и это было не отрицание, а констатация факта. - Только не это.

- Макс, вызови скорую, - попросила я, чувствуя, как низ живота начинает скручивать тупой, нарастающей болью. - Пожалуйста, мне очень плохо.

Он не двигался. Сидел, уставившись на меня, и не двигался. В его взгляде не было жалости. Ни капли. Только злость. Глубокая, застарелая, которую он, оказывается, носил в себе все это время.

- Четвертая попытка, - произнес он, и голос его был чужим, холодным, как лезвие ножа. - Четыре раза, Ира. Ты понимаешь, сколько это стоило? Сколько денег я вбухал в эти клиники? Сколько нервов?

- Макс, пожалуйста, скорая… - боль усиливалась, скручивала внутренности узлом, отдавала в поясницу.

- Сколько можно? - Он вскочил с кровати, заметался по комнате, как зверь в клетке. - Я вкладываю в это все, я терплю твои истерики, твои слезы, твое вечное нытье, я жду, я надеюсь. И что? Каждый раз одно и то же! Каждый раз, мать твою, одно и то же!

Я попыталась сесть, опираясь на локти. Голова закружилась так сильно, что комната поплыла перед глазами. Стены качнулись, потолок накренился, и я упала обратно на подушку. Кровь потекла сильнее, я чувствовала, как она пропитывает простыню, как становится мокро, горячо и бесконечно страшно.

- Мне в больницу, - прошептала я, хватая ртом воздух. - Мне нужно в больницу. Я умираю.

- Да какая разница? - рявкнул он, и его голос эхом заметался по спальне. - Все равно уже ничего не спасти! Ты же понимаешь, да? Если кровь пошла на таком сроке - все, конец! Амба! Нет больше никакого ребенка!

Каждое слово било, как пощечина. Я смотрела на него сквозь пелену слез и боли и не узнавала. Это был не мой Макс. Не тот мужчина, который три года назад стоял передо мной на коленях в парке и клялся, что будет любить меня вечно. Не тот, который обещал быть рядом в любой беде, в любой болезни, в любом горе. Это был чужой, злой, разочарованный мужчина, который смотрел на меня с такой ненавистью, будто я была виновата во всех его бедах.

- Ты даже стараться перестала, - продолжал он, расхаживая по комнате. Я видела его ноги, мелькающие перед глазами. - Посмотри на себя! На кого ты похожа? На чучело! Развалина!

- Гормоны, - прошептала я, чувствуя, как сознание уплывает. - Это гормоны, Макс. Ты же знаешь, это лечение. Я не виновата.

- Гормоны, - передразнил он, кривляясь. - Вечно у тебя гормоны. Вечно ты больная, уставшая, несчастная жертва! А я? Я тоже человек! Я тоже хочу нормальной жизни! С нормальной женой, которая не рыдает целыми днями, не разваливается на глазах и может родить ребенка, как любая баба с рынка!

- Я стараюсь, - слезы текли ручьем, заливали уши, капали на подушку. - Я очень стараюсь, Макс. Ты не представляешь, как я стараюсь.

- Недостаточно стараешься, - отрезал он, и в голосе его была сталь. - Видимо, просто не способна. Не та порода. Природа сказала свое слово, а мы с тобой, дураки, пытались ее обмануть.

Я закрыла глаза. Сил смотреть на него больше не было. Каждое слово вонзалось в сердце, оставляя кровавые раны. Я чувствовала, как жизнь уходит из меня вместе с кровью, как тает, растворяется в этой липкой луже, и не могла ничего сделать.

- Помоги мне, - прошептала я, не открывая глаз. - Пожалуйста, Макс. Я не хочу умирать.

Он остановился. Я слышала его дыхание - тяжелое, прерывистое. Потом шаги. Я открыла глаза и увидела, что он подошел к шкафу, открыл дверцу и достал с верхней полки чемодан. Наш большой, серый чемодан, с которым мы ездили в свадебное путешествие.

- Что ты делаешь? - спросила я, чувствуя, как внутри все обрывается.

- Собираю вещи, - ответил он спокойно, даже буднично, как будто речь шла о походе в магазин. - Я устал, Ира. Устал от этой пародии на брак. От твоей слабости. От твоего вечно больного вида. От того, во что ты превратилась.

- Ты не можешь уйти сейчас, - я попыталась сесть, опираясь на дрожащие руки. Голова закружилась так сильно, что перед глазами поплыли черные пятна. Пришлось лечь обратно. - Мне плохо. Очень плохо. Я, кажется, умираю.

- Вызови скорую, - бросил он, кидая в чемодан рубашки, брюки, белье, не глядя, комком. - Ты же взрослая женщина, справишься без меня. Всегда справлялась.

- Макс, пожалуйста… - голос сорвался на хрип. - Не оставляй меня одну. Я боюсь.

- Я все решил. - Он щелкнул замками чемодана, и этот звук прозвучал как выстрел. - Оставлю документы у юриста. Свяжешься с ним, когда придешь в себя. Или не свяжешься - мне все равно.

Он пошел к двери, волоча чемодан за собой. Я смотрела на его спину - широкую, родную, такую любимую - и не верила, что это происходит на самом деле. Что это не страшный сон, не бред, а реальность.

- Ты пожалеешь, - сказала я тихо, почти беззвучно. - Когда-нибудь ты пожалеешь об этом дне.

Он остановился у двери. Замер на мгновение. Потом медленно обернулся и посмотрел на меня - на окровавленную, бледную, умирающую от боли и страха, лежащую в луже собственной крови.

- Может быть, - ответил он, и в его глазах не было ничего. - Но не сегодня.

Дверь хлопнула. Так сильно, что задрожали стены. Звук разнесся по пустой квартире и затих. Я осталась одна.

Я лежала и смотрела в потолок. Кровь текла, я чувствовала, как она пропитывает простыню, матрас, как стекает по ногам. Живот скручивало дикой, выворачивающей болью, которая накатывала волнами, заставляя терять сознание. Но я не могла пошевелиться. Не могла дотянуться до телефона, который лежал на тумбочке в метре от меня. Не могла позвонить, позвать на помощь.

Я просто лежала и смотрела в белый потолок. Тот самый, который ненавидела все эти две недели. Теперь он казался мне саваном, который опускается на меня сверху.

Не знаю, сколько я так пролежала. Может, минуту. Может, час. Может, вечность. Время исчезло, растворилось, перестало существовать. Была только боль, кровь и белый, бесконечный потолок.

Потом, откуда-то издалека, сквозь ватную пелену, я услышала голос. Сначала тихий, неразборчивый, потом громче, настойчивее.

- Ира? Ира, черт возьми, ты дома? Открой!

Катя. Ее голос, резкий, звонкий, пробивался сквозь темноту. Я хотела ответить, позвать ее, но губы не слушались, голосовые связки отказывались работать. Я просто лежала и смотрела в потолок, слушая, как она колотит в дверь.

- Ира! Я знаю, что ты там! У тебя телефон недоступен, я волнуюсь! Открой, или я звоню в МЧС!

Удары в дверь становились сильнее, отчаяннее. Я собрала последние силы, все, что осталось.

- Катя… - прошептала я. Звук вышел тихий, как выдох. Но она услышала. Или мне показалось.

Дверь затряслась от мощных ударов. Она била в нее плечом, ногой, всем телом. Я не знаю, как я доползла. Не помню. Остались только обрывки: пол под щекой, холодный, скользкий; рука, тянущаяся к замку; нечеловеческое усилие повернуть язычок.

Я сползла по стене, когда дверь распахнулась. Катя влетела в прихожую, едва не сбив меня с ног, и замерла, увидев эту картину.

- Охренеть, - выдохнула она, и глаза ее стали круглыми, как блюдца. - Ирка! Господи, Ирка!

Я попыталась улыбнуться, но, наверное, это вышло страшно. Гримаса, а не улыбка.

- Кровь, - сказала я, и голос мой был чужим, далеким. - Много крови.

Катя уже не слушала. Она рвала сумку, хватала телефон, кричала в трубку, размахивала свободной рукой, называла адрес, диктовала симптомы. Я слышала ее как сквозь вату. Потом она бросила телефон, села рядом со мной на холодный пол, взяла мою руку в свои - горячие, живые, дрожащие.